Когда устраиваю Наташу на диване в пустой комнате, говорю:

— Если что-то надо, я рядом, только позови.

— Дядя доктор, вы дверь не закрывайте только. Мама никогда не закрывает.

Её голосок тонкий и немного напуганный.

— Не буду, — успокаиваю. — Я щёлку маленькую оставлю, хорошо?

— Аха, — бормочет сонно.

— Хороших снов.

Измотанный ребёнок вырубается, и я думаю, что она уйдёт уже в ночь, проспит часов двенадцать не меньше. Мне бы тоже по-хорошему лечь. Но я иду в спальню и пытаюсь нарыть в ежедневниках контакты родителей Алёны. Номера из прошлой жизни остались в прошлом жизни. В старом телефоне, который я давно выкинул.

Лишь номер Стрелецкой помню чётко, где десять, четыре, четыре на конце. Не номер, а песня. Врезался в мою память намертво. Сколько раз я порывался ей позвонить. Один раз даже это сделал, слушал голос, а когда набрался сил произнести привет, она уже повесила трубку.

Конечно, я тогда был вдрабадан.

Тяжёлая операция, безнадёжный случай, человек остался инвалидом. Практически овощем. Я понимал, что от меня ничего не зависело, я лишь мог спасти ему жизнь. Но нужна ли такая жизнь, когда ты ничего не можешь, а подчас и не соображаешь, что происходит? Вопрос спорный.

Я надрался и набрал по памяти телефон Алёны. Долго слушал гудки, пока она не сняла трубку. А рот открыть так и не решился.

К тому времени у меня уже был новый номер, и она не поняла, кто это был. Может, посчитала, идиоты баловались. Да так и было. Я идиот, что вообще её побеспокоил.

Поступил я со Стрелецкой не очень красиво. Она со мной тоже. Ком взаимных претензий превратился в лавину, когда я уезжал.

Почему-то думал, что вернусь, всё решится само собой.

Но ничего не решилось.

И я уже не вернулся.

Перерыв все возможные места, я ничего не нашёл. Никаких записей, никаких контактов. Да с самого начала осознавал, что бесполезно.

Как же их найти? Через знакомых разве что? Кто мог общаться с Алёной из тех, с кем до сих пор общаюсь я?

Друзья знали, кто был в курсе наших прошлых отношений, что при мне лучше её имя не упоминать, и молчали, а потом уже столько времени утекло. Почти семь лет. Почти жизнь. И в то же время ничтожно мало.

Я уже собираюсь позвонить институтскому приятелю, когда по квартире проносится трель звонка.

На пороге Надя. Но без бутылки вина, зато с напряжённым выражением на лице.

— Привет, решила приехать помочь, — заявляет, переступая порог.

— С чем?

— С девочкой. Как её зовут?

Надя смотрит куда-то мне за спину, выглядывая ребёнка, словно он может ползать где-то у нас под ногами.

— Наташа спит.

— Спит… ладно, — решительно стряхивает куртку с плеч, вешает на крючок, а потом шагает ко мне, опуская ладони мне на грудь и подставляет губы для поцелуя. — Дэнчик, ты просто Мать Тереза в штанах. На кой чёрт тебе эта головная боль? Что ты о детях вообще знаешь? С ней же сидеть надо. У тебя завтра встречи по аптекам. Вот кто с ней сидеть будет? Хочешь, я посижу?

— Не надо, Надь. Я няню ей нашёл, — привираю. Потому что никого не успел найти. — А встречи можно перенести или ты на них поедешь.

— Я?

— Ты-ты, кто у нас операционный директор?

— А кто владелец? Все хотят общаться с владельцем! А не со мной.

— Ну не правда.

Надя отстраняется раздражённая, что я не отвечаю на её заигрывания, но мне сейчас не до поцелуев, да и мы не в отношениях. Время от времени спим друг с другом. Надя знает, что у нас без обязательств. Сама сказала, что всё её устраивает. У неё был короткий брак, продлившийся меньше года. Она сказала, что отношениями наелась надолго. И пока ей ничего серьёзного не хочется.

Мне тоже не до любовей было. Работа, бизнес, новые цели, крутые планы, которые я претворил в жизнь. Идея создать новую аптечную сеть пришла не с потолка. Я знал, что ниша эта перегружена и придётся пробивать стену. И я пробил. И начал не с провинции, а с двух столичных городов. Теперь в сетке аптек около сорока двух точек, и мы продолжаем расти. Планы на ближайшую пятилетку — грандиозные. В Питере я точно планирую открыть рецептурные кабинеты. Потому что их очень мало по городу.

А Надя очень хорошо зарекомендовала себя, как управленец. У неё крепкая хватка и бизнес-чутьё. И связи она устанавливать умеет. Налегке.

— Так, ты ребёнка чем кормил?

— Блинами.

— Сам, что ли, пёк?

— Шутишь? У меня даже яичница с поджаркой. Заехали в кафе.

— Давай я супчик сварю. Вот ингридиенты привезла с собой, — поднимает пакет, который сразу не заметил.

— И котлет наделаешь? — выгибаю бровь.

— Ну нет, Динаров, — хлопает меня по плечу. — Котлеты — это уже перебор.

Пока Надя кашеварит на кухне, я просматриваю документы, которые она привезла, ставлю свои подписи, где надо, и звоню адвокату по поводу суда.

В прошлом месяце в одну из аптек забрались, стащили рецептурные препараты, в том числе строгие анальгетики. Преступника поймали, теперь затянулась череда судебных разбирательств, от которых у меня голову рвёт. Такими делами совсем не хочется заниматься. Я врач, а не юрист.

Поднимаю голову, смотрю на Надю. Как она двигается по кухне: с лёгкостью и грацией, как будто готовка — это её естественное состояние. Но это не так. Надя и быт — это вообще разные вещи. Я вижу, как она нарезает овощи, её руки уверенно и быстро выполняют каждое движение. Также чётко она режет конкурентов на встречах.

Запахи, которые наполняют кухню, вызывают у меня ностальгию. Они напоминают мне о детстве, о том, как мама готовила на кухне, и я сидел рядом и делал уроки.

— Это, что? Знаменитый суп со звёздочками? — хмыкаю я. — Налей-ка мне тарелку.

— Доктор Динаров, вы можете хоть каждый день питаться в ресторане а-ля карт. А тащитесь по супу со звёздочками из пакетика?

— А то.

Когда передо мной оказывается тарелка с супом, я опускаю в него ложку и спрашиваю Надю.

— Надь, а ты можешь связаться с родителями Алёны? Вы же, вроде, подруги раньше были? Остались у тебя контакты?

Она смотрит на меня с таким выражением лица, словно я ей дождевого червя съесть предложил.

— Дэн, ты же знаешь, что мы давно не общаемся. Она поступила со мной так же, как с тобой. И если ты готов простить, я… нет.