Я нахожу Габриэля в гостиной в передней части хижины, ожидающего меня. Солнечный свет проникает через окно, но он сидит в кресле в самом темном углу комнаты. На солнце он, казалось, едва ли вообще там был, но здесь, где солнце не светит на него напрямую, я могу лучше разглядеть его очертания, очертания его подбородка и широких плеч. Его глаза все еще темные, как полночь, у них совсем нет белков, что тревожит.

Я сажусь на диван, как можно дальше от него, все еще не уверенная, что чувствую по поводу всего этого. Ощущаю себя, как в фильме ужасов, но фильм ужасов, по-видимому, хочет подружиться.

Его глаза двигаются вперед и назад, черное движется по черному.

‒ Как много ты знаешь о Людях-тенях?

Я моргаю.

— А я должна знать о Людях-тенях?

Его рот двигается, обнажая шокирующе белые зубы, когда он улыбается.

‒ Я полагаю, что нет, хотя некоторые знают. Короче говоря, иногда, когда люди умирают, они оставляют после себя тени. И эти тени, — он указывает на себя, — застревают здесь, в мире живых.

Я хмурюсь.

— Подожди. Так ты тень кого-то умершего?

Он кивает.

‒ Но мы два разных человека. Человек, который оставил меня здесь — Габриэль — он ушел. Его душа ушла. Я — не он, я был просто создан в момент его смерти. Люди-тени повсюду. Мы не можем покинуть это место и поэтому должны провести вечность, скитаясь по Земле.

Это звучит... одиноко. Но я так не говорю. Если ему грустно, то я, конечно, не хочу усугублять ситуацию. Нет причин быть сукой.

— Так что, ты можешь просто пойти куда угодно? Ты можешь войти в дом любого человека, даже если он этого не знает?

Я чувствую, как он колеблется. Думаю, я не очень точно выразилась.

‒ Ну, да. Но мы обычно не остаемся на одном месте слишком долго. Если какой-либо человек сталкивается с одним из Людей-теней, то обычно они просто проходят мимо. Нам проще путешествовать по теням днем, поэтому мы часто ныряем в здания, чтобы просто продолжать движение.

Я поражена его образом здесь, на этом кресле, посреди этой хижины. Он не мог бы выглядеть более неуместно, даже если бы был восьминогим водным пришельцем. Его тень, кажется, растягивается, закручиваясь вдоль ткани стула и вверх по стене позади него.

— Если ты просто проходил мимо, почему ты все еще здесь?

На мой вопрос он, кажется, съеживается, тени снова сжимаются вокруг него.

— Я не просто проходил мимо. Несколько лет назад я посетил здесь женщину, которая знала и понимала Людей-теней. Может быть, она даже искала нас, я не уверен. Она, казалось, ждала меня. И как-то прокляла меня. Я не уверен, как именно она это сделала, но она позаботилась о том, чтобы я застрял здесь. Я не могу путешествовать далеко за пределы этого дома.

Он здесь в западне. Возможно, я бы поверила, что это какой-то трюк, какая-то ловушка сочувствия, если бы не то, как все его физическое существо, кажется, изменилось под воздействием печали. Там, где раньше его радость проявлялась в мерцающих волнах, теперь его отчаяние изливается из него обсидиановыми волнами.

— Мне жаль, — говорю я.

Его ониксовые глаза встречаются с моими, и это уже не так страшно, как мгновение назад. Мое тело успокоилось при мысли о его присутствии.

Он удерживает мой взгляд, и его голос в моей голове становится еще более интимным, когда я смотрю ему в глаза. Как будто он сидит прямо рядом со мной и шепчет мне на ухо.

— Я привязан к этому дому уже больше десятилетия. Люди приходили и уходили, сотни семей приезжали в отпуск и пары в медовый месяц. Я стараюсь не попадаться на глаза, но время от времени кто-то замечает меня. Иногда они уходят, а иногда просто жмутся друг к другу под одеялами в страхе.

В его голосе столько сожаления.

‒ Я много раз думал о том, чтобы обратиться к кому-то в надежде, что он попытается освободить меня, но я никак не мог заставить себя вселить в кого-то такой ужас.

Он замолкает.

‒ До тебя...

Тепло разливается по моему животу, как будто кто-то только что сказал мне, что я прекрасна. Разве это комплимент, когда дух из другого плана бытия говорит тебе, что ты другой?

— Почему я? — спрашиваю я. — Я имею в виду, что ты вселил в меня ужас.

Как порыв ветра, он движется, переходя от своего места через комнату к подушке прямо рядом со мной так быстро, что я задыхаюсь. Он не касается меня, но я чувствую его рядом, как влажный пар на поверхности кожи.

‒ Мне очень жаль, что я напугал тебя, но с тех пор, как ты вошла в хижину два дня назад, у меня возникло предчувствие, что ты сможешь мне помочь.

Сидя так близко к нему, я могу различить его текстуру, как черный песок, слабо мерцающий радужными крапинками. Я могу различить больше, форму его лица, линию нижней губы, ресницы, когда он медленно моргает.

И тут в моей голове всплывает образ, воспоминание двухдневной давности: мои ноги, раздвинутые на обеденном столе, и я глубоко вонзаю в себя пустую бутылку вина.

Мое лицо пылает, и я поднимаю обе руки, прикрываясь ими, как могу.

— О, боже, — шепчу я. Я помню, как было такое чувство, будто за мной наблюдают, будто в комнате со мной кто-то был. Это был он. Это должно быть был он.

Его близость внезапно становится совсем не успокаивающей. Я катапультируюсь с дивана, отделяя нас от всего пространства комнаты, и разворачиваюсь к нему лицом. Я вижу удивленное замешательство в изгибе его бровей.

— О, боже. Ты наблюдал за мной той ночью? Ты... ты трогал меня?

Я думаю о том странном ощущении, которое я испытывала, и которое я пыталась воссоздать, но не смогла. Это был он? И вчера вечером? Когда я проснулась такой возбужденной, с этим голосом в голове?

Плечи Габриэля опускаются, его мерцание исчезает, так что все, что осталось — это плоская тень.

‒ Я признаю, что наблюдал за тобой, но клянусь, у меня не было с тобой контакта. Я... ‒ он замолкает, и мерцание проходит сквозь него. Я представляю, как он вспоминает все это испытание, и мне приходится отвернуться.

— О, боже, я не могу поверить, что ты это видел. Оба раза! Я не могу поверить...

Порыв ветра проносится вокруг меня, и затем я чувствую его руку на своем плече. Я разворачиваюсь, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Он так близко, даже ближе, чем был на диване. Я могу различить каждый отдельный пигмент его мерцания, движущегося сквозь него, как океанские волны.

‒ Пожалуйста, не смущайся. То, что я увидел, было действительно... трансцендентно. Я не прикасался к тебе, но... я сделал... что-то. Я даже не уверен, как это описать. Я вложил ощущение в твой разум. Это было почти так, как будто я хотел прикоснуться к тебе так сильно, прямо в то место, которое заставляет тебя чувствовать себя так хорошо, что мои мысли... заставили это произойти. Со мной никогда ничего подобного не случалось. И затем, в последний раз ночью, пока ты спала, я сделал это снова. Я спроецировал свои мысли в твои сны, и ты проснулась полная желания.

Я знаю, что должна быть в ужасе. Мне должно быть противно, что он сделал это со мной, что он каким-то образом манипулировал моими чувствами, пока я не возбудилась настолько, что мне пришлось прикоснуться к себе. Я чувствовала его прикосновение, или что бы это ни было, что он делал со мной, как будто это было реально, как будто это было физически. Воспоминания о его голосе, когда он рассказывал мне об этом акте, заставляют меня сжимать бедра вместе.

— Думаю, мне нужно побыть одной, — я не могу осознать это, когда он здесь и смотрит на меня вот так.

Габриэль медленно моргает. Это обезоруживает, так как цвет его глаз почти не отличается от цвета всего остального. Единственный признак того, что он моргнул — это мерцающий край века, который опускается и снова поднимается.

‒ Я не могу покинуть тебя совсем.

— Нет, я понимаю, — я делаю шаг назад, увеличивая расстояние между нами. — Но мне нужно пространство, чтобы подумать. Ты можешь… ты можешь отойти как можно дальше?

Он кивает, медленно опуская подбородок.

‒ Конечно.

И вот он ушел. Вот так просто. Единственное, что осталось — это клубы черного дыма, которые рассеиваются почти сразу.