Нала сидела в стороне, наблюдая с тоской, как соплеменники готовятся к дальнему походу. Её огорчало не столько отъезд десятка лучших бойцов, не даже то, что любимый дядька, едва вернувшись после долгого отсутствия, снова покидает дом — вместе с ним уходит и дедушка. Но больше всего её терзала мысль, что среди уходящих будет Ворн.

Уже битый час Нала упрашивала деда взять её в поход — ведь она лекарка, знает травы и владеет даром исцеления. Но все доводы разбивались о спокойную уверенность старика.

— Девочка моя, — мягко произнёс дед Карман, ласково погладив внучку по голове, — в отряде уже трое лекарей. А в поселении остаёшься только ты. Ты — единственный целитель и для нашего народа, и для меченных.

— Но, деда! — не сдавалась Нала. — У меченных есть Вьюж! Он тоже лекарь, и куда опытнее меня.

— Лекарь лекарю рознь, — усмехнулся дед, хитро прищурившись. — Не смотри на годы. Оценивай по таланту и опыту. Вьюж отлично справится, если нужно вправить кость или обработать рану от когтей и зубов. Но если вдруг кому‑то предстоит рожать, или начнётся желудочная хворь, или горячка, а то и вовсе — не дай боги — эпидемия? Кто тогда поможет?

Нала помрачнела, осознавая правоту его слов.

— Верно, дитя, — продолжил дед, — кроме тебя некому. Ты уже превосходишь меня в знании целебных трав и силе дара — и это в четырнадцать лет! Подумай, какой целительницей ты станешь, когда полностью раскроешь свой потенциал.

Девушка опустила взгляд, понимая неизбежность разлуки.

— Ты — наше самое ценное сокровище, — твёрдо сказал старик. — В поселении нет никого важнее тебя. А ты рвёшься на войну…

— Лучше бы я была обычной, — едва слышно прошептала Нала.

— Не говори глупостей, — дед покачал головой, вновь проводя рукой по её волосам. — Если судьба свела вас, он вернётся. А если нет — значит, так тому и быть.

Щёки Налы вспыхнули при воспоминании о Ворне. Как он смотрел на неё вчера у костра — тепло и внимательно. Как обнимал за плечи, прижимая к себе, и говорил, что очень скучал. А ещё он назвал её красивой…

Теперь она и вправду расцвела: платиновые волосы струились по плечам, фиолетовые глаза сияли, а стройная фигура притягивала взгляды. Несколько юношей уже пытались свататься, но сердце Налы оставалось холодным. Она считала, что её призвание — целительство, развитие дара, познание тайн природы.

Но вчера всё изменилось. Стоило Ворну появиться, как сердце начинало биться чаще, а ладони предательски потеть. А когда та рыжая девчонка заявила, что принадлежит Ворну, Налу охватила такая ярость, что захотелось схватить нахалку за косы и…

Рядом тихо фыркнула Зайка — её верная спутница. Взрослая самка снуфа настороженно повела длинными ушами, словно улавливая настроение хозяйки. От детской рыжей шубки не осталось и следа — теперь шерсть была серо‑пепельной с тёмными подпалинами, хотя шрамы от старых ран всё ещё проступали на боках.

Нала вспомнила, как Ворн принёс едва живую Зайку — израненную, с прокушенной лапой. Три ночи без сна, десятки отваров и настоев, и вот — чудо: питомец выжил. С тех пор Зайка не отходила от хозяйки ни на шаг.

Лишь однажды она исчезла. Нала обшарила всё подземелье, пока не нашла её — с молодым самцом, тоже раненым и напуганным. Девочка сумела успокоить дикого зверя с помощью мыслеобразов, пообещала защиту и лечение. Так в их семье появился Раффи.

Вскоре у пары родились четверо очаровательных снурфиков. Раффи часто уходил на поверхность, но всегда возвращался — а однажды привёл целое семейство измученных снурфов. Так поселение обогатилось новыми питомцами.

Снурфы быстро доказали свою пользу: взрослые особи перевозили грузы и людей, юные позволяли детям кататься на спинах. Они стали незаменимы и в подземелье, и на поверхности — ускорили перемещение, облегчили труд.

Когда же в поселение явились стрикуны, началась паника. Но Нала вновь нашла решение: через мыслеобразы договорилась с обеими сторонами. Она предложила безопасное место для выведения потомства — взамен потребовала мира.

Теперь беременные самки приходили рожать в подземелье. Нала помогала им, и выживаемость потомства резко выросла. Матери ненадолго оставались с детёнышами, зная — здесь они в безопасности. Если же самка не возвращалась, другие самки принимали сирот в свои выводки.

Самцы навещали потомство, участвовали в охоте и дежурствах. Их дети росли вместе с человеческими — играли, бегали, учились друг у друга. Смех и радость наполнили подземелье.

Некоторые снурфики выбирали себе покровителя среди людей, привязывались к ним. Так сложилась необычная семья, где каждый находил своё место.

Мирное сосуществование принесло плоды: потери на поверхности сократились, жизнь стала легче и безопаснее. Даже старики и дети теперь могли выходить на свет, вдыхать свежий воздух, видеть солнце.

А теперь весь её такой спокойный и надёжный мир ломался на глазах. Война… Какая война? С кем? Для чего? Нала никак не могла взять в толк, зачем нужно оставлять налаженную жизнь, рисковать теми, кто дорог, отправляться в неизвестность. В голове крутились одни и те же вопросы, но ответа не было. Дед лишь твёрдо сказал: «Так надо. Надо помочь людям. Помочь империи».

Мысли Налы вновь вернулись к недавней беседе с дедом.

— Деда! Но зачем? — не понимала она старика, голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Они же ненавидят нас. Не принимают. Убивают. Гонят из своих городов. Мы для них — проклятые, мутанты, глоты… — Девочка всхлипнула, со злостью сжимая край своей курточки. Чёрные прожилки проявились на лице, фиолетовые глаза потемнели, стали почти чёрными, как у деда, — без белков. Вся её сущность восставала против этой несправедливости, против необходимости идти навстречу тем, кто никогда не ценил их жизнь.

— Мир меняется, — спокойно ответил старик, его голос звучал ровно, будто он говорил о чём‑то очевидном. — Меняемся и мы. Посмотри вокруг, — он указал на царящую вокруг суету, на кипучую деятельность, которая заполнила улицу.

На широкой, давно очищенной от всякого мусора площади гудела толпа людей и зверей. Соплеменники прощались со своими родичами — объятия, последние слова, сдержанные слёзы. Меченные по поведению ничем не отличались от хуманов: женщины обнимали мужей и сыновей, опытные воины давали последние наставления, делились опытом, подбадривали молодых бойцов.

На спины одних снурфов надевали седла — крепкие, кожаные, с ремнями для удержания седока. На других крепили поклажу — мешки с припасами, свёрнутые одеяла, инструменты. Снурфы вели себя спокойно, привычно: они давно привыкли к таким сборам, знали, что от них требуется. Их большие глаза внимательно следили за людьми, а ноздри втягивали воздух, улавливая запахи тревоги и ожидания.

Стрикуны сновали туда‑сюда, попутно общаясь друг с другом — их стрекочущие звуки сливались в единый гул, похожий на шёпот леса перед бурей. Они передавали информацию, координировали действия, помогали людям укладывать вещи. Их длинные хвосты мелькали между ног, а острые уши то и дело поворачивались, улавливая новые звуки.

Тихие разговоры, негромкий гомон, редкие слёзы, слова поддержки — всё это создавало странную, почти торжественную атмосферу. Не было криков, не было истерики — только сосредоточенность и решимость. Каждый понимал: впереди долгий путь, и от слаженности действий зависит многое.

Нала печально вздохнула, понимая, о чём говорит дед. Да, мир менялся. Ещё три года назад хуманы и меченные готовы были рвать глотки друг другу, а снурфы и стрикуны пожирали друг друга. Теперь же они стояли рядом, плечом к плечу, готовились вместе идти в бой. Это было чудом, но чудом хрупким, которое могло рассыпаться от одного неверного шага.

— Думаешь, нас примут в империи? — со вздохом и явным неверием спросила она. — Там, где нас всегда считали чужими? Где нас боялись и ненавидели?

— Я на это очень надеюсь, — ответил дед, его взгляд стал задумчивым. — Опыт показал: общая беда сплачивает. Когда приходит настоящая угроза, все прежние распри кажутся мелочью. Посмотрим… Время всё расставит по своим местам. Не грусти, Нала. Всё будет так, как должно быть. И не иначе.

Он улыбнулся, обнял внучку крепко, так, что она почувствовала тепло его рук, силу его веры. Потом отстранился, кивнул ей и ушёл — туда, где собирались воины. А Нала осталась сидеть на широком карнизе, откуда была видна вся площадь как на ладони.

Не грустить не получалось. Сердце сжималось от тревоги, от страха за тех, кто уходил. Шмыгнув в очередной раз носом, она смахнула слезинку с щеки.

— Если ты вернёшься… — прошептала она сама себе, глядя на высокую фигуру молодого парня. Рядом с ним сидела на сумках рыжая мелкая нахалка — та самая, что недавно заявила о своих правах на Ворна. Она вертела головой по сторонам, обнимала здоровенного мрякула за шею, смеялась, будто не понимала всей серьёзности момента.

Нала сжала кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. Она знала: Ворн не принадлежит ни ей, ни той девчонке. Он принадлежит войне, судьбе, долгу. Но в глубине души теплилась надежда — слабая, робкая, но всё же живая.

«Вернись», — мысленно повторила она, глядя, как отряд начинает строиться, как воины расходятся по своим местам, как снурфы тихо фыркают, готовясь к долгому пути.

Солнце пробивалось сквозь узкие щели в тяжёлых серых тучах, бросало пятнистые тени на лица уходящих. Ветер доносил обрывки разговоров, запах пота и металла, запах грядущего пути.

И где‑то вдали, за пределами города, уже ждала неизвестность — та, что изменит всё.

* * *

Николот пылал.

Чёрные столбы дыма взмывали к свинцовому небу, растекаясь по нему грязными разводами. Город превратился в ад: треск горящих строений, грохот рушащихся стен, пронзительные крики сливались в чудовищную симфонию разрушения.

Отряд ворвался в этот хаос стремительно, словно тёмная волна. Костяная броня воинов мерцала в отсветах пламени, а длинноухие снурфы, чьи глаза светились зловещим блеском, несли всадников сквозь море паники. За ними, как тени смерти, скользили стрикуны — их стрекочущие звуки вплетались в общий кошмарный гул.

Беженцы, обезумевшие от ужаса, метались во все стороны. При виде отряда их страх достиг апогея: люди визжали, толкались, падали, многие срывались с моста в бурлящую реку. Узкие улочки превратились в лабиринты отчаяния — кто‑то тащил узлы с пожитками, кто‑то звал потерянных детей, иные просто бежали, не разбирая дороги, спотыкаясь о тела упавших.

Огонь пожирал дома, превращая их в чёрные остовы. Искры, подхваченные ветром, перелетали с крыши на крышу, множа пламя. Запах гари, крови и пота пропитал воздух, делая его тяжёлым, почти осязаемым.

Отряд продвигался сквозь этот кошмар неумолимо. Снурфы мощными прыжками преодолевали препятствия, их когти скрежетали по камням. Стрикуны лавировали между бегущими людьми, их длинные хвосты мелькали в полумраке. Воины в костяной броне казались не людьми, а порождениями самой тьмы — молчаливыми и беспощадными.

Паника нарастала. Кто‑то падал на колени, закрывая голову руками, кто‑то хватал камни, пытаясь защититься, но броски выходили бессильными. Люди жались к стенам, прятались в подворотнях, но некуда было скрыться от этого наваждения — от огня, от криков, от жуткого отряда, ворвавшегося в их агонию.

Пламя лизало стены, отбрасывая на них искажённые тени бегущих людей. Ветер разносил пепел, который оседал на лицах, превращая их в маски безысходности. В этом хаосе не было ни порядка, ни смысла — только страх, боль и неумолимое движение огненной стихии, пожирающей всё на своём пути.

Сложно было разобраться, кто враг, а кого нужно спасать. Тяжёло было ориентироваться в пространстве, наполненном хаосом: улицы превратились в лабиринты криков и пламени, дым застилал обзор, а мечущиеся фигуры сливались в неразличимую массу.

Продвигаясь по городу, отряд видел немыслимые сцены: обезумевшие люди гонялись за своими же соплеменниками, а поймав — рвали на части руками и зубами. В глазах нападавших не было ничего человеческого — лишь дикий, ненасытный голод.

— Это что, глоты⁈ — с ужасом спросил один из бойцов, с трудом веря в происходящее.

Не дожидаясь ответа, он выстрелил в одного из нападавших — тот, дико рыча, гнался за молодым пареньком. Яркий огонёк вспыхнул на груди «глота», и тело отшвырнуло назад. Несколько судорожных движений — и оно обмякло.

Спасённый горожанин обернулся, заметил отсутствие погони. Бросил короткий, затравленный взгляд на мутантов — своих неожиданных спасителей — и, подвывая на одной ноте, бросился прочь.

— Какие‑то они тут… невоспитанные совсем, — усмехнулся спаситель, провожая взглядом спину паренька. — Хоть бы спасибо сказал.

— Ага. И на чай пригласил, — гоготнул кто‑то из отряда, пытаясь разрядить гнетущую атмосферу.

Кирилл неспешно слез со своего снурфа, подошёл к поверженному телу и легонько пнул его пару раз ногой.

— Гарыныч, ты, кажется, его убил, — констатировал Кардинал, внимательно наблюдая за происходящим. — Совсем. Насмерть.

— А надо было как? На половинку? — смутился меченный, явно не ожидавший упрёка.

— Именно, — кивнул Кирилл, сохраняя невозмутимость. — Ну‑ка проверь свою стрелялку — на каком цвете стоит флажок?

— На оранжевом, — ответил боец, всё ещё не понимая, чего от него хочет этот странный пришлый, который едва появился, а уже раздаёт команды. В душе он про себя ворчал: «Ну да, принесли они это чудо‑юдо‑убивалку, научили пользоваться, но это ещё ничего не значит…»

— Переведи на жёлтый, — спокойно произнёс Кирилл. — И все проверьте — у кого как флажок выставлен. Судя по всему, человеку и жёлтого хватит. Но нужно проверить.

— Командир, а почему этих глотов нельзя убивать? — поинтересовался молодой хуман, в глазах которого читалось искреннее недоумение.

— Потому что они не глоты, — пояснил Кирилл, возвращаясь к своему снурфу и ловко запрыгивая в седло. — Они простые люди. Только одурманенные зельем. Их разум затуманен, воля подавлена. Они не ведают, что творят.

— И ты думаешь, что их ещё можно спасти? — в голосе юноши звучала надежда, смешанная с сомнением.

— Уверен в этом, — твёрдо ответил Кирилл. — Потому и приказал не убивать. Мы не каратели. Мы — те, кто пытается сохранить жизни, а не отнять их.

— А кого тогда можно убивать? — вопрос прозвучал резко, но искренне.

— Вот таких, — Кирилл указал на группу людей, яростно сражающихся на мечах. Одни были в синих гимнастёрках с вышивкой двуглавого орла на плече, другие — в тяжёлых доспехах, надетых поверх зелёной формы с белой полосой на плече. — Вон тех, в доспехах, видишь? Которых наши курсанты кромсают. Вот таких — ложите насмерть. Это не одурманенные. Это сознательные враги.

Ворн пригляделся и узнал среди сражающихся своих однокурсников из учебки. Одним из них был Мити — один из немногих, кого Ворн мог считать настоящим товарищем. Сердце сжалось от тревоги, но времени на раздумья не было.

Не колеблясь ни секунды, Ворн открыл прицельный огонь на поражение. Его тут же поддержали хуманы и меченные. Новая чудо‑стрелялка пришлась им по душе — однако стрелять из неё без разбора строго запрещалось. А сейчас цель была законной.

Как объяснял Ворн, в этом оружии есть заряды, и их количество строго ограничено. Закончатся — и всё, перестанет стрелялка работать, превратится в простую дубинку, не особо прочную.

Загадочные заряды находились в не менее загадочных блоках — небольших прямоугольных штуковинах, которые нужно было заменять, когда оружие переставало стрелять. Процедура была проста:

Нажать на кнопочку. Сдвинуть рычажок вверх и отпустить кнопочку — откроется дверца на корпусе стрелялки.

Вынуть блок с потухшей полосой.

Вставить блок с голубой полосой.

Закрыть дверцу нажатием кнопочки.

Опустить рычажок вниз.

Прицелится и нажимать на спусковой крючок.

Ничего сложного. Обучились все быстро.

Пока отряд ехал до столицы, на привалах Ворн терпеливо показывал каждому, как нужно целиться, как стрелять, как менять блоки с зарядами.

Однажды произошёл неприятный инцидент: один из бойцов чуть не прострелил себе ногу. Перепугался, отшвырнул оружие в сторону и заявил, что лучше будет пользоваться топором — «по старинке». Но, немного успокоившись и понаблюдав за учениями остальных, всё же подошёл к Ворну и попросил обучить его заново.

— В чём я был не прав? Почему эта штука чуть меня не убила? — спросил он, стыдливо опустив глаза.

Ворн не стал смеяться над неумехой. Спокойно объяснил ещё раз, подробно и терпеливо. Показал, для чего нужен кружок, поделённый на разные цвета, и флажок посередине, который нужно крутить.

— Это, — сказал он, — «регулятор мощности выстрела».

Далее он подробно разъяснил значения каждого цвета:

Синий — самый слабый режим. Предназначен для мелкой живности или для того, чтобы доставить неприятные ощущения крупной цели — в том числе человеку. Больно, но не смертельно.

Зелёный — очень больно. Пример: пойманный в лесу кабанчик упал от такого выстрела, затих, а потом ожил.

Жёлтый — сильнее. Тот же кабанчик после выстрела валялся гораздо дольше, но всё же выжил.

Оранжевый — достаточный для подземного червя.

Красный — смертельный для крупного зверя. Огромного оленя уложил насмерть.

Всю дорогу отряд тренировался — только в цель, только по делу. Никакого баловства. Каждый понимал: в бою эти навыки могут спасти жизнь.