Следственный изолятор пах тем, чего Алик не боялся, но что презирал всей душой — безысходностью. Не страх смерти, не боль, а именно эта серая, прогнившая насквозь безнадега, въевшаяся в штукатурку, в металл коек, в глаза задержанных. Он сидел на жестком матрасе в камере и смотрел в стену, но видел не ее, а ее лицо. Лицо Елены, когда они увозили его.

Она не плакала. Не кричала. Она стояла, прямая как штык, и ее взгляд был тяжелым и ясным. «Молчи и доверься», — сказала она ему, и он кивнул. И теперь он молчал. Прошло уже 48 часов. Допросы сменялись одно другим. Следователь, молодой, амбициозный капитан с брезгливым выражением лица, методично выкладывал перед ним факты.

— Крутов, давайте не будем тянуть время. Все на поверхности. Договора на ваше имя. Переговоры, где фигурирует ваш голос. Финансовые транши с ваших счетов. И главное — груз. Пятьсот единиц стрелкового оружия. Это не айфоны, Альберт. Это статья 222.1. До десяти лет. Ваши партнеры, Доктор и компания, уже дают показания. Они утверждают, что вы — организатор.

Алик молчал. Он смотрел в стол, сжимая кулаки под столешницей. Самое страшное было не это. Самое страшное пришло позже.

— И еще один интересный момент, — следователь с наслаждением протянул папку. — Юридическая фирма «Вердикт и Партнеры». А именно — старший юрист Елена Смирнова. Согласно документам, она предоставляла юридическое сопровождение этой сделки. Подписывала экспертизы. Ее подпись стоит здесь, и здесь.

Алик поднял глаза. Взгляд его был пустым.

— Она ни при чем.

— А, заговорил! — следователь ухмыльнулся. — Ну, конечно, ни при чем. Просто ее подпись волшебным образом оказалась на документах к оружейной сделке. Она, по ее словам, ничего не знала. Но факты — вещь упрямая. Ее карьера закончена. Как минимум. А если мы докажем осведомленность... ну, вы понимаете. Соучастие.

В тот момент Алику впервые за долгие годы захотелось не бить, а плакать. От бессилия. Он, который всегда все контролировал, теперь не мог защитить единственного человека, который был ему дорог. Он втянул ее в свое болото. Его прошлое, как удушливый смрад, накрыло и ее.

Его свидание с адвокатом было следующим ударом. Но не тем, которого он ожидал. В комнату для свиданий вошла не пожилая, дорогая акула адвокатуры, которую он просил нанять Гришу. Вошла она. Елена. В строгом темном костюме, с дипломатом в руке. Лицо — маска профессионального спокойствия, но он увидел темные круги под глазами и тонкую, напряженную линию губ.

Они сидели друг напротив друга, разделенные стеклом. Она первая взяла трубку.

— Молчишь? — спросила она, и в углу ее глаза дрогнула та самая, знакомая искорка.

— Как рыба, — хрипло ответил он.

— Умница. Следователь Савельев — карьерист. Он хочет громкое дело. Он будет давить.

— Елена... твоя подпись... — он не мог вымолвить больше.

— Поддельная, — отрезала она. — Очень качественная, но поддельная. Я уже подала ходатайство о почерковедческой экспертизе. Но это время. А время сейчас — наш главный враг.

Она положила дипломат на стол, открыла его. Внутри лежали аккуратно подшитые папки.

— Я сейчас твой адвокат. Забудь, кто я для тебя. Ты — мой клиент. И мы будем работать. Ты мне все расскажешь. С самого начала. Про Доктора, про этот «пароход», про все их старые схемы. Все, что может быть связано с этим делом.

Он смотрел на нее, и сердце разрывалось на части. Она была в своей стихии. Собранная, острая, блестящая. И он был тем, кто поставил ее на грань краха.

— Я не могу, — прошептал он. — Я не могу тянуть тебя на дно.

— Ты уже тянешь, — безжалостно сказала она. — И единственный способ выплыть — плыть вместе. Теперь слушай меня внимательно. Они хотят повесить на тебя организацию преступного сообщества. Статья 210. Это уже не десять лет. Это до двадцати. Они хотят сломать тебя. Но у них есть слабое место.

— Какое? — он не видел никаких слабых мест. Все было против него.

— Они — идиоты, — произнесла она с ледяным презрением. — Доктор, Сёма, Лёха. Они жадные и трусливые. Они думали, что подставят тебя, а сами выйдут сухими из воды. Но они оставили следы. Много следов. Они так спешили, что наделали ошибок. И Гриша... твой Гриша... он задержал их в порту. У оперативников есть их показания, данные в первые часы. Они путаются, противоречат друг другу. Савельев пытается это склеить, но швы трещат.

Она говорила быстро, четко, ее глаза горели. Она была прекрасна в этой своей ярости. Как амазонка, вышедшая на войну.

— Но, чтобы это использовать, мне нужны твои показания, Альберт. Все, что ты знаешь. Каждая мелочь. Ты должен довериться мне. Как в бассейне с папой. Помнишь?

Он смотрел на нее через стекло, на ее тонкие пальцы, сжимающие трубку, на ее упрямый подбородок, и чувствовал, как что-то внутри него ломается и перестраивается. Страх отступал, уступая место странному, холодному спокойствию. Она была его скалой. Его единственным шансом.

И он начал говорить. Медленно, сначала с трудом, подбирая слова. Потом все быстрее. Он рассказывал ей все. Про старые дела, про схемы отмывания, про связи Доктора в таможне, про аферы Лёхи с бухгалтерией. Он выворачивал перед ней свою грязную душу, свою преступную жизнь. И она слушала. Не перебивая. Только изредка задавая уточняющие вопросы. Ее лицо оставалось невозмутимым, но он видел, как иногда она закусывает губу, слыша о особенно темных делишках.

Свидание закончилось слишком быстро.

— Хорошо, — она закрыла дипломат. — Этого пока хватит. Я буду готовить ходатайства. О фальсификации доказательств, о провокации взятки, о недопустимости доказательств. Мы будем давить на их ошибки. Савельев не ожидает такой атаки.

Она встала, собралась уходить, но потом остановилась и снова взяла трубку.

— И, Альберт... — ее голос вдруг смягчился, потерял адвокатскую остроту. — Держись. Я... мы... мы вытащим тебя отсюда. Обещаю.

Она ушла. Алик остался сидеть, глядя на пустой стул за стеклом. Он чувствовал себя опустошенным, но... чистым. Впервые в жизни он был абсолютно честен с кем-то. И этот кто-то не отвернулся от него.

Следующие дни превратились в кошмар наяву. Допросы, очные ставки. На одной из них он увидел Доктора. Тот сидел, отворачиваясь, его лицо было серым и испуганным.

— Он организатор! — тыча пальцем в Алика, визжал Доктор. — Это все его идея! Мы просто исполнители!

Алик молчал, глядя на него. И в его молчании была такая сила, такая ледяная презрительность, что Доктор в конце концов сник и замолчал.

Елена была рядом на каждом допросе. Она сидела рядом, делала пометки, и ее вопросы к следователю были отточенными, как лезвия.

— Капитан Савельев, вы утверждаете, что мой подзащитный лично принимал груз? На основании чего? Показаний вот этого человека? — она кивала на Доктора. — Показаний, которые он уже менял три раза? И где вещественные доказательства? Видео? Фото? Или только слова этих... господ, которые, судя по их финансовой истории, сами не прочь поживиться за чужой счет?

Савельев злился, терял хладнокровие. Он не ожидал такого мощного, грамотного отпора.

Но давление нарастало. Новость о деле просочилась в прессу. «Король Люберец» и «юристка-любовница» — таблоиды смаковали историю. Алика перевели в камеру повыше категории. Режим ужесточили. Несколько его верных ребят тоже сидели, и Алик знал, что им грозит не меньше.

Однажды ночью, когда в камере было тихо и только слышалось тяжелое дыхание сокамерника, Алик лежал на своей койке и смотрел в потолок. Отчаяние, с которым он боролся все это время, накрыло его с головой. Он представлял себе десять, пятнадцать, двадцать лет в таких стенах. Он представлял себе Елену, опозоренную, без карьеры, возможно, тоже на скамье подсудимых. Из-за него. Всего из-за него.

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он был готов на все, чтобы вытащить ее из этого. Даже на сделку с правосудием. Даже на признание во всем, лишь бы ее оставили в покое.

На следующем свидании он сказал ей об этом. Она слушала, и ее лицо стало каменным.

— Ты с ума сошел? — ее шепот был громче крика. — Это именно то, чего они хотят! Ты признаешься — и они получают готовое дело. А меня все равно не оставят в покое! Я уже в этом замешана! Единственный наш шанс — бороться!

— Но я не могу смотреть, как ты страдаешь из-за меня! — его голос сорвался. — Я должен был защитить тебя! А я тебя втянул в это дерьмо!

— Ты думаешь, я не знала, кто ты? — она посмотрела на него прямо, и в ее глазах не было упрека. Была только усталая правда. — Я всегда знала. Я видела твои малиновые пиджаки, твоих Гриш, твои деньги. Я знала, откуда они. Я просто... я просто надеялась, что тот человек, которого я вижу сейчас, сильнее того, кем ты был.

Она положила руку на стекло, как будто пытаясь дотронуться до него.

— Так не подведи меня сейчас. Не сдавайся. Дай мне возможность выиграть это дело. Для нас обоих.

Он смотрел на ее руку на стекле, на тонкие пальцы, и его охватила такая волна нежности и боли, что он едва мог дышать.

— Хорошо, — прошептал он. — Я не сдамся.

Вернувшись в камеру, он получил неожиданную весть. К нему пришел адвокат. Не Елена. Пожилой, дорого одетый мужчина с умными, усталыми глазами.

— Меня наняли ваши... бывшие партнеры, — сказал адвокат, когда они остались одни. — Они просят передать вам предложение.

Алик насторожился.

— Какое?

— Они понимают, что дело принимает плохой оборот. Для всех. Они готовы изменить показания. Сказать, что действовали по вашему приказу, но под давлением. Что вы их запугивали. Это смягчит их участь и... возможно, вашу тоже. И они гарантируют, что все обвинения с Елены Сергеевны будут сняты. Она выйдет сухой из воды.

Алик слушал, и внутри у него все замирало. Это был выход. Грязный, унизительный, но выход. Для нее.

— А что взамен? — спросил он.

— Вы берете всю основную вину на себя. Признаете организацию. Но без отягчающих. Они... они дают гарантии, что о ней больше никто не вспомнит.

Адвокат посмотрел на него с любопытством.

— Они сказали, что вы не откажетесь. Ради нее.

Алик сидел неподвижно. Перед ним была развязка. Спасти ее, пожертвовав собой. Именно так и должен был поступить настоящий мужчина. Он всегда решал вопросы ценой себя. Это был его мир. Мир жертв и разменов.

Но он вспомнил ее глаза. «Не подведи меня. Дай мне возможность выиграть».

Он поднял голову и посмотрел на адвоката.

— Передай им, — сказал он тихо, но очень четко, — что я не нуждаюсь в их грязных сделках. И что, если они тронут хотя бы волос на ее голове, я найду способ дотянуться до них даже отсюда. И то, что я с ними сделаю, будет куда страшнее любой тюрьмы.

Адвокат побледнел, собрал бумаги и быстро ретировался.

Алик остался один. Он только что сжег последний мост. Последний шанс на спасение. Теперь у них был только один путь — вперед, сквозь тернии следствия и суда. И он шел по этому пути с ней. Рука об руку. И впервые за все время, проведенное в СИЗО, он почувствовал не отчаяние, а странную, злую уверенность. Они с ней против всего мира. И это было страшнее, чем любая статья Уголовного кодекса. И... прекраснее.