Воздух в кабинете над «Хромым конем» снова был густым и спертым, но на этот раз пахло не тоской, а чем-то знакомым, старым и опасным — предчувствием большого денежного дела. Доктор, Сёма и Лёха, сидевшие напротив Алика, излучали подобострастное, почти сладкое дружелюбие, которое всегда предвещало аферу.

— Братан, ты просто не представляешь, какой это куш! — Доктор развел руками, его лицо сияло. — Настоящий, последний пароход! Не айфоны, не табак — комплектующие для хай-тек. Штука в десять раз чище и прибыльнее! Контракт уже почти готов, ребята на том конце ждут только твоего кивка. Они тебя уважают, Алик! Без тебя — никак.

Алик сидел, откинувшись в кресле, и молча слушал. Его лицо было невозмутимым, но внутри все сжималось в знакомый, боевой комок. Этот «последний пароход» пах не деньгами, а крысой. Слишком все было гладко. Слишком громко пели.

— И почему они сразу не вышли на меня? — спокойно спросил Алик, вертя в пальцах дорогую ручку. — Если все так чисто и прибыльно.

— Да ты же был... занят, — вступил Лёха-Бухгалтер, нервно поправляя очки. — Своими делами. А тут сроки горят. Мы же не хотели тебя отвлекать по пустякам. Но сейчас... сейчас без тебя крыша поедет. Нужен твой авторитет. Твоя репутация.

— Моя репутация, — повторил Алик без интонации. Он посмотрел на Гришу, который стоял у стены, как обычно, но сегодня его каменное лицо выражало легкую озабоченность. Их взгляды встретились на секунду. Гриша едва заметно мотнул головой: «Не нравится мне это, шеф».

— Ну так что, Алик? — подал голос Сёма-Питон, потирая пухлые ладони. — Даем добро? Ребята уже в порту, грузят последние контейнеры. Отмашка — и через сутки мы все в шоколаде. Ты же не хочешь подвести своих? Ведь это дело — как старые, добрые времена!

В «старые, добрые времена» Алик бы уже звонил в банк, отгружал наличку и отправлял Гришу с ребятами «присматривать» за сделкой. Но сейчас он смотрел на этих троих и видел не партнеров, а трех голодных шакалов, пришедших к старому, вышедшему на пенсию льву, чтобы выманить у него последние резервы, заманив запахом былой добычи.

Его телефон завибрировал. На экране загорелось имя: «Елена». Сердце Алика совершило странный кульбит — одновременно сладкий и тревожный. Он поднял палец, прерывая Доктора на полуслове.

— Да? — сказал он в трубку, и его голос сам собой стал мягче.

— Альберт, — ее голос звучал уставшим, но спокойным. — Ты где?

— На работе. Решаю один вопрос.

— Папа сегодня пытался сам держать ложку. Почти получилось. — В ее голосе прозвучала та самая, редкая нота легкой, почти счастливой усталости, ради которой он был готов на все.

— Это отлично, — искренне сказал он. — Я... я скоро освобожусь. Может, заеду?

— Заезжай. Только, пожалуйста, без торта. От последнего у меня до сих пор изжога.

Она положила трубку. Алик опустил телефон и посмотрел на троицу. Их лица выражали плохо скрываемое раздражение. Их отвлекали от «дела века» из-за какого-то звонка.

И в этот момент в голове Алика что-то щелкнуло. Резко и окончательно. Он увидел пропасть. С одной стороны — этот душный кабинет, пахнущий старым страхом и жадностью, эти лица, на которых он уже читал будущее предательство. С другой — ее голос, сказавший «заезжай». Хрупкий, только что родившийся мир, в котором он учился быть человеком.

— Нет, — четко и громко сказал Алик.

В кабинете повисло ошеломленное молчание.

— Как... нет? — не понял Доктор. — Алик, братан, ты вдумайся! Десять миллионов чистыми! За одну ночь!

— Я сказал — нет, — повторил Алик, поднимаясь из-за стола. Его тень снова, как в старые времена, накрыла их. — Я в этом деле не участвую. И вам не советую.

— Ты чего, обалдел окончательно? — взорвался Сёма. — Из-за какой-то юристки ты готов кинуть своих? Мы же все для тебя! Мы тут все держали, пока ты по конюшням шлялся!

— Вы ничего для меня не держали, — холодно парировал Алик. — Вы держали для своего кармана. И сейчас пришли, чтобы этот карман набить, используя мое имя в последний раз. Как приманку. Я не знаю, что вы там задумали, но пахнет это дерьмом. И я в этом вонючем дерьме пачкаться не буду.

Он посмотрел на них по очереди, и в его взгляде не было ни злости, ни сожаления. Было лишь окончательное, бесповоротное решение.

— Наше партнерство закончено. Вы мне не братья. Вы мне — никто. Убирайтесь из моего кабинета.

Доктор, багровея, вскочил.

— Да ты знаешь, что ты делаешь? Ты нас кидаешь! На ровном месте!

— Нет, — тихо сказал Алик. — Это вы меня давно кинули. Просто я раньше этого не замечал.

Он повернулся к Грише.

— Гриша, проводи господ. И передай ребятам — кто пойдет на эту сделку, тот идет против меня. И мы с ними очень серьезно поговорим.

Гриша, с облегчением сделал шаг вперед, и его двухметровая туша стала неоспоримым аргументом. Доктор, Сёма и Лёха, бормоча проклятия, попятились к выходу. В дверях Доктор обернулся, его лицо исказила злоба.

— Ты пожалеешь об этом, Алик. Клянусь, ты еще поползешь к нам на коленях. Или... или твоя умная юристка поползет. Удачи ей в суде защищать тебя, когда на тебя повесят контрабанду и неуплату налогов. Мы же знаем все твои схемы.

Дверь захлопнулась. В кабинете воцарилась тишина. Алик тяжело опустился в кресло. Он знал, что это не конец. Это было только начало войны.

Вечер в квартире Елены был таким, о каком Алик раньше не мог и мечтать. Они не говорили о высоком. Они мыли посуду после ужина — он смотрел, как она аккуратно ставит тарелки в сушку, а она ворчала, что он плохо смывает пену. Потом пили чай на кухне, и она рассказывала о глупом споре двух адвокатов в суде, а он смеялся своим грудным, раскатистым смехом. Он чувствовал себя на своем месте. Впервые в жизни.

Его телефон, лежавший на столе, снова завибрировал. На этот раз звонил Гриша. Алик, извинившись, вышел в коридор.

— Шеф, — голос Гриши был сдавленным, паническим. — Все плохо. Они не остановились. Сделали все на твое имя. Договора, переговоры... все. И груз... шеф, там не комплектующие. Там оружие. Стволы. Партия из Восточной Европы. И сейчас на таможне уже идет обыск. Все шито-белыми нитками, но все ведет к тебе. И... и к фирме Елены Сергеевны.

Ледяная волна прокатилась по спине Алика.

— К ее фирме? Как?

— Они подсунули фиктивные документы, что она консультировала сделку. Какую-то липовую юридическую экспертизу. Ее имя тоже в бумагах.

Алик прислонился лбом к прохладной стене. Он все понял. Это был не просто развод на деньги. Это была месть. Они хотели не просто его кинуть. Они хотели уничтожить его новый мир. Поставить его перед выбором: либо сесть в тюрьму самому, либо втянуть в это ее.

— Шеф, что делать? — в голосе Гриши слышались слезы. — Менты уже едут к тебе. И, наверное, к ней.

Алик закрыл глаза. Перед ним стояла та самая бетонная стена, о которой она говорила. И он снова видел только один способ — биться о нее лбом. Но теперь это значило разбить и ее жизнь.

— Гриша, слушай сюда. Ты берешь всех наших верных ребят и едешь в порт. Находишь там Доктора, Сёму и Лёху. И делаешь с ними только одно — не даешь им уехать. Держишь их там любой ценой. Понял?

— Понял! — Гриша ожил, получив приказ, который понимал. — А ты?

— А я... — Алик обернулся и посмотрел в приоткрытую дверь на кухню. Елена стояла у раковины, вытирая кружку, и что-то напевала себе под нос. — Я буду решать вопрос. Цивилизованно.

Он положил трубку и вошел на кухню. Лицо его было спокойным, но она, почувствовав что-то, сразу обернулась.

— Что-то случилось?

— Елена, — он подошел к ней и взял ее за руки. Его ладони были холодными. — Мне нужна твоя помощь. Как юриста. Прямо сейчас.

Он видел, как ее глаза стали профессионально-внимательными. Она отложила полотенце.

— Говори.

Он рассказал все. Кратко, без прикрас. Про пароход, про подставу, про оружие, про то, что ее имя втянули в это.

Она слушала, не перебивая. Ее лицо становилось все более каменным.

— Идиоты, — произнесла она, когда он закончил. — Полнейшие, беспросветные идиоты. И ты в том числе, что связался с ними.

— Я знаю, — смиренно согласился он.

— Ты понимаешь, что тебе грозит? — ее голос был ледяным. — Статья 222. Незаконный оборот оружия. Крупный размер. Это до восьми лет. И меня... меня могут отстранить от практики. Как минимум.

— Я понимаю. И я сделаю все, чтобы тебя в это не втянули. Я все возьму на себя.

— Не смей! — ее глаза вспыхнули. — Это глупо и бесполезно! Они подставили нас обоих! Твои признания ничего не изменят!

В этот момент внизу, под окнами, раздался резкий звук тормозов. Не одна машина, а несколько. Алик подошел к окну. Внизу стояли три служебные машины без опознавательных знаков. Из них выходили люди в штатском, но с осанкой, не оставляющей сомнений в их профессии.

— Они здесь, — тихо сказал он.

Елена подошла к нему, посмотрела вниз. Ее лицо было белым, но руки не дрожали.

— Хорошо, — сказала она, и в ее голосе снова зазвучала та самая, непобедимая сталь. — Значит, работаем.

Она повернулась к нему и взяла его за лицо руками, заставляя посмотреть на себя.

— Слушай меня внимательно, Альберт. Ты не говоришь ни слова. Ни одного. Ни при обыске, ни по дороге, ни на первом допросе. Ты понял меня? Ты — немой как рыба. Все вопросы — ко мне. Я твой адвокат.

— Но они же тебя...

— Я твой адвокат! — повторила она, и в ее глазах горел огонь, который он видел, когда она отбивалась сумкой от грабителей. — Они подумали, что могут разбойно напасть на твою жизнь? На мою репутацию? Посмотрим, у кого крепче нервы. Они имеют дело не с бандитом Крутовым. Они имеют дело с Еленой Смирновой. И это... это гораздо страшнее.

В дверь постучали. Тяжело, настойчиво.

Алик смотрел на нее, на эту хрупкую, несгибаемую женщину, которая в самый страшный момент его жизни не оттолкнула его, а встала на его защиту. И он понял, что они сейчас совершают самое большое ограбление в их жизни. Они грабят саму судьбу, вырывая друг друга из лап.

— Я молчу, — кивнул он.

— И доверяешь мне?

— Больше чем кому-либо.

Она коротко кивнула, поправила прядь волос и пошла открывать дверь. Ее осанка была безупречной. Алик остался стоять посреди кухни. Он не боялся тюрьмы. Он боялся только одного — подвести ее. Но, глядя на ее прямую спину, он вдруг понял, что это невозможно. Потому что они теперь были вместе. И против них был весь мир.