Зоя

Мир замирает. Не просто замедляется, а замирает, превращаясь в чёрно-белую фотографию. Гнев пронзает до костей, такой острый, что я чувствую его в каждом нерве.

Гвоздев и Стариков смотрят на меня, как на пойманную мышь.

— Ой, Зоя Васильевна! Вы такими вещами балуетесь! — голос Гвоздева звучит слишком наигранно-удивленно. — А мы думали, вы такая правильная… А тут, бац! Ай-яй-яй. Нехорошо. Совсем нехорошо.

Стариков хихикает, прикрывая рот ладонью, его глаза сверкают ликованием. Торжествуют. Два недоумка. Избалованные выскочки. Воздух в аудитории тяжелеет, становится вязким от злорадства и моего отвращения.

— А вы, оказывается повеселиться любите, — скалится он. — На дорожку присесть. Без этого не преподаётся, да?

— Да, прикинь! Ещё и на работе по ноздре пускает, — Гвоздев, кажется, вот-вот лопнет от восторга.

— Не хотите объяснить, как так вышло? — подхватывает Стариков.

— Может, и приторговываете? — почти перебивает его Гвоздев.

Давят. Прессуют. Не дают ни секунды, чтобы переключиться с одной реплики на другую. У меня начинает гудеть голова, а по телу прокатывается волна тошноты.

Я молчу. Я не планирую оправдываться перед этими мерзавцами. Да им это и не нужно. Это их момент славы, так сказать. И они по-полной оторвутся.

Гвоздев подходит ближе, его глаза сверкают от предвкушения. Он наклоняется, его шёпот, громкий для моих ушей, обжигает.

— Забавно, правда? Мы ведь могли бы вызвать полицию. Прямо сейчас. Это же запрещена, запрещена, Зоя Васильевна. Сами понимаете, что за это бывает. И тогда вашей карьере и свободе — конец. Раз и навсегда. Или…

Он делает паузу, смакуя момент, и Стариков подходит с другой стороны, отрезая пути к отступлению.

— Или, — продолжает Гвоздев. — Вы едете с нами. Добровольно. Прямо сейчас. А мы… мы всё замнем. Никто ничего не узнает. И никто не пострадает. Если будете слушаться, конечно.

В их глазах читается нескрываемая похоть, от которой меня тошнит. Даже уточнять не надо, как именно они собираются это “замять”. Считают, что я пойду на это, чтобы спастись…

Скольких они так “развели”? … Например, наивных девчонок, которые жизни жизни не видели, которых легко запугать? Думаю, слишком много, раз они даже на мне этот трюк отрабатывают.

Руки сами собой поднимаются, поднимаются, закрывая лицо. Я прикрываю глаза, пытаясь отгородиться от их торжествующих взглядов, от этой мерзкой картины.

— О-ой, ну что такое, Зоя Васильевна? Вроде, строгая такая, смелая а туда же, как и все бабы, — протяжно сюсюкает Стариков. — Слезами нас не разжалобить, а следаков — тем более.

— Поехали с нами, Зоя Васильвна, — ласково уговаривает Гвоздев. — Мы вам настроение сразу поднимем. Давайте только резче, а то мы передумаем.

Я вижу вижу сквозь пальцы, как он достаёт телефон, демонстрируя, что готов набрать 112.

Я медленно, очень медленно, опускаю руки. Подумаю Подумаю голову. И смотрю на них. В моих глазах нет слёз. Только холодный, стальной блеск.

— Звони, — цежу я, складывая руки на груди.

Парни усмехаются, недоверчиво переглядываясь.

— Что? — Гвоздев вскидывает брови.

— Звони, — я понидаю тембр на пару тонов, чтобы воздух между нами завибрировал. — Или номер забыл?

— Преподша, ты походу не вдупляешь, — рычит он.

— Нет, это вы не вдупляете, — я делаю шаг к нему, уставившись в самые зрачки. — Педагог должен быть юридически грамотным. И на этом пакете нет моих пальчиков. И у вас нет свидетелей, только конфликт со мной, который подтвердит весь курс. И тогда, это иск за клевету.

Они ошарашены. Мои слова, произнесенные без тени страха, заставляют их на секунду замереть. Им это не нравится. Зато нравится мне.

Гвоздев первый находит слова.

— У нас денег и адвокатов хватит на сто таких, как ты, — он пытается браво ухмыльнутся, но уголки рта лишь нервно дёргаются. — Нас-то отмадут, а вот тебя…

— Что? Что, ну? Что — меня? Проверят и отпустят? — ласково спрашиваю я, загоняя его в угол.

— И поедешь обратно, коз пасти! Преподша с такой историей нахер никому в столице не упала, а слухи быстро расходятся, — он тычет пальцем в мою сторону. — А мы ещё ещё и в сети вас прославим. Там разойдётся ещё быстрее, и хрен удалишь: интернет всё помнит!

— И помнить он будет сколько? Пока не появится какая-нибудь более горячая новость? У меня на руках будет отказ в возбуждения уголовного дела. А у вас — статья, даже если вас отмажут. И интернет мне в этом тоже поможет, раз уж ты заговорил. Двое мажоров травят простую учительницу — эту новость растащат по всем новостным порталам быстрее, чем пираньи — кусок мяса. Добро пожаловать в реальный мир, сынок.

Тишина. Теперь уже уже настоящая, звенящая. Они смотрят на меня, их наглость испаряется, оставляя за собой лишь неуверенность и досаду. А у Гвоздева — ещё и ярость. Незамутнённую, горячую ярость.

— Давай же. Звони. Заодно расскажешь тем самым следакам, почему ты вызвал их из-за пакетика с мукой, — я наношу последний удар.

Наудачу. С семьдесяти процентной уверенностью. Но по тому, как резко он моргает, как в глазах расползается шок, я понимаю, что попала в цель.

Конечно. Они не очень умненькие, да. Но не конечные имбицилы, чтобы тащить сюда настоящий порошок.

— А теперь, убирайтесь отсюда, — мой голос предательски даёт трещину. — Глаза мои б вас не видели.

Стариков послушно тянется тянется к двери, дёргая Гвоздева за рукав, поскольку тот застыл, просверливая меня ненавидящим взглядом. Кажется, я попала ему в какое-то очень больное место. Вот и замечательно!

Ноги несут меня по коридору, со скоростью локомотива. Я вколачиваю каждый шаг с такой ненавистью, что каблуки едва не высекают искры. Он причастен к этому? Боже, конечно причастен, ещё сомневаешься! Как можно можно было допустить к такому мерзавцу мерзавцу хоть каплю симпатии?!..

Меня сейчас стошнит…

Ещё никогда я так не бежала домой, срезая все возможные углы. Я уже почти выхожу с пустой стоянки, когда прямо передо мной, с визгом шин тормозит чёрный джип. Огромный, как танк, он перекрывает мне путь, словно стена. Дверь распахивается, и из неё вылетает Гвоздев.

— Я с тобой не закончил! — рычит он, хватая меня за локоть. Хватка железная, нечеловеческая. Ему достаточно один раз рвануть, чтобы я влетела в салон, и один раз подтолкнуть, чтобы упала упала на сиденье.

Замки защелкиваются, Стариков давит на газ. Мороз запоздало крадётся по коже. Нельзя недооценивать предсказуемость уязвленного самолюбия — сказал бы мой отец. И, глядя в бешеные глаза глаза Гвоздева, я как никогда понимаю смысл смысл этой фразы.