Зоя

Дневной свет пробивается сквозь высокие окна аудитории, рассеиваясь пыльными лучами по рядам пустых парт. Я перебираю пальцами конспекты, но не могу сосредоточиться ни на одной букве. Да, я все свои лекции наизусть знаю, хоть в пять утра будем будем — расскажу, но эта рассеянность раздражает.

Мысли упорно скользят в сторону, уводя меня с пути истинного на извилистую дорожку свежих, живых воспоминаний.

Кругом бурлит учебная учебная жизнь. Студенты снуют туда-сюда, их ручейки затекают в аудиторию и вытекают в коридор. Сейчас они мне напоминают шалман попугаев, напившихся энергетиков, не прекращающих пронзительно щебетать.

А мне бы сейчас покоя. Тишины. Хотя, в таких условиях навязчивые мысли вовсе ничто не будет заглушать.

Мысли о вчерашнем вечере. О Самохвалове. Его прикосновениях, его словах, его взгляде. От всего этого этого до сих пор бросает в дрожь. Непонятную, опасную дрожь, но не от страха, а … от чего-то другого. Чего-то, что я не хочу признавать.

Его глаза, серые и хищные, всё ещё стоят перед моими. Его дар, дар, ощутимый сквозь одежду, его член, упирающийся в мой живот. Как ни отрицай, а тело не может забыть. Это злит и выводит из себя. Я всегда умела контролировать свои реакции, а тут…

Внезапный грохот вклинивается в мои мысли и царящий кругом шум. Я вздрагиваю, роняя ручку. Звук такой, словно рухнуло что-то тяжёлое. Надеюсь, не студент.

Я поднимаюсь, торопливо выхожу в коридор. Доска объявлений, висевшая за дверью, кажется, вырубленная из вековой сосны, валяется на полу. Благо, не разбилась. Как зацементированная.

— Господа! — перехватываю двоих студентов. — Повесьте, пожалуйста, на место.

Я возвращаюсь в аудиторию под трель звонка, пытаясь собраться с мыслями. Так, у нас сегодня “Английский в дипломатии и политике”… Ага-ага…

Кажется, мой портфель стоял не так. Как будто сместился и развернулся на пару сантиметров, вызывая у меня не ясные эмоции. Паранойя, наверное. Мерещится всякое.

И отмечаю беспокойство, начав лекцию.

Занятие проходит в лёгком тумане. Мысли о Самохвалове наслоились на тревожные предчувствия, заставив меня пару раз потерять мысль. Так, соберись, Зоя Васильна! Солнце светит — негры пашут, уж такая доля наша. Потом отрефлексируешь, всё потом.

Впервые я искренне радуюсь, что Тимура нет на занятиях. Не представляю, как было бы сложно вести лекцию под его цепким, как репей, взглядом. Даже странно, что он откпзал себе в удовольствии помучить меня таким образом.

И впервые я так жду звонка.

Когда он звенит, возникает чувство, что я освободилась из заточения. Студенты, оживившись, собирают свои вещи. Я тоже суетливо сгребаю конспекты, отключаю доску, обесточиваю доску…

— Зоя Васильевна, можно вас на минутку?

Я оборачиваюсь. Передо мной стоят Гвоздев и Стариков на фоне опустевшей аудитории. Смущённые, почтительные. Как собачки, которые погрызли линолеум. Я хмурюсь. Что им нужно? Откуда такие виноватые взгляды?

Моё нутро тут же сжимается. Это постановка. Я чувствую это каждой клеточкой.

— Мы хотели извиниться, — начинает Гвоздев, его взгляд, скользит по полу, избегая моих глаз. — За наше поведение на первом занятии. Были неправы, очень неправы.

— Да, — подхватывает Стариков. — Мы поняли, что так нельзя. Мы просто…. ну, были не в духе. Вы уж простите, пожалуйста. Мы хотим ходить на ваши ваши занятия. Правда.

Я смотрю на них, пытаясь разглядеть хоть каплю искренности. Врут ведь, как свидетели. Есть у следователей такое выражение.

— Где скрытая камера, касатики? — улыбаюсь я, давая понять, что это больше похоже на розыгрыш.

— Да нет никакой… — отмахивается Стариков, мельком подняв на меня взгляд. — Ну, накосячили, да. Поняли, приняли. Ну, чего самим себе выпуск отправлять, если можно по-человечески извиниться, правильно?

— Значит, готовы посещать и сидеть тихо? Не опаздывать? Сдать отработки за пропущенные занятия? — уточняю я.

— Изи, Зоя Васильевна, как говорят в Англии, — хмыкает Гвоздев и впервые смотрит мне в глаза.

“Не верю!” — кричит у меня внутри маленький Станиславский. Сердце замирает в предчувствии чего-то недоброго. Эти улыбочки и виноватые глазки всё равно что яркие цветы на хищных растениях — скрывают зубастые пасти. Но… надо же дать им себя раскрыть.

Интересно, а где атаман? Где главарь банды? Не хочет делать грязную работу или ему уготована главная роль, как приме в балете?

— Хорошо, — говорю я, наконец, делая глубокий вдох. — Я дам вам шанс. Но только один.

Их лица озаряются благодарностью, которая кажется кажется фальшивой до противного.

— Мы поняли, Зоя Васильевна! Спасибо вам большое!

Гвоздев делает шаг вперёд, его рука уже тянется к моему портфелю.

— Давайте донесу, тяжеленный небось. У всех преподов они тяжеленные…

— Не нужно…. - начинаю я, но он уже хватает его за ручку, опережая моё возражение.

Расстёгнутый портфель немедленно распахивается, вываливая на пол всё содержимое. Ничего криминального: ежедневник, пенал, чехол с тёмными очками, косметичка…

Так, стоп.

Сверху на все эти вещи приземляется небольшой плотно запакованный пакетик, аккуратный квадратик, десять на десять. Наполненный каким-то белым содержимым, похожим на муку или крахмал…

Он лежит там, а кругом царит пугающая тишина. Взгляд Гвоздева, полный фальшивой растерянности, встречаются с моим, в котором он видит растерянность неподдельную. Стариков тоже широко распахивает глаза.

Холодок крадётся по шее к затылку. Мне не надо объяснять, что случилось. Не нужно говорить, на что похожа эта пудра в пакетике. Значит, они готовы зайти так далеко? Их реально ничего не остановит и не смутит? И ведь совести хватило…

Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не показывать дрожь в пальцах. В вены порция за порцией впрыскивается адреналин. Я чувствую, как краска приливает к щекам, а пульс стучит в висках.

Я действительно не понимала с кем связываюсь.