Зоя

Строгие изящные туфли уверенно ступают по зелёному ковру, похожему на сукно бильярдного стола. На лице — непроницаемая строгая маска, как щит, готовый отражать отражать удары.

Двое мужчин наблюдают за моим приближением. Ректор, Аркадий Петрович, сидит за монолитным кабинетным столом, за которым можно прятаться не только от пуль, но и ядерного взрыва. И второй, пока безымянный, чье выражение лица мне смутно знакомо и обещает кучу проблем.

Нет никаких сомнений, мой вызов вызов на ковёр — его рук дело. Высокий, упакованный в идеальный деловой костюм, с аккуратной бородой и пронзительным прищуром, сквозь который он смотрит на всех окружающих, как на холопов. По знакомым линиям мужественного лица я узнаю в нём отца Тимура ещё до того, как он представился.

Что ж, теперь очевидно, о чём пойдет разговор. И он мне наверняка не понравится.

— Присаживайтесь, Зоя Васильевна, — с тяжёлым вздохом произносит ректор. Так вздыхают вздыхают обычно перед тем, как начать жёстко отчитывать, это мне знакомо по предыдущему начальству.

— Ко мне обратился, Самохвалов Анатолий Викторович, отец вашего студента, Тимура Самохвалова, — Аркадий Петрович поднимает взор на фигуру олигарха, который старательно прожигает меня взглядом, который я старательно игнорирую, глядя только вперёд, на своего ректора. — По очень щекотливому вопросу. Если честно, даже не знаю, как начать этот разговор, учитывая, насколько эта тема, кхм, интимная и неэтичная…

— Не переживайте, я знаю, — хищно скалится Анатолий Викторович, по-хозяйски присаживаюсь на угол ректорского стола, чем заслуживает моё внимание. — У этой вашей так называемой преподавательницы, как я узнал от своей службы безопасности, уже довольно долгий роман с моим сыном. И вот я зашёл узнать, который он у неё по счёту, всех ли ваших преподов тянет на малолеток и не пора ли в таком случае разогнать это кубло к чёртовой матери?

Тело вдруг становится невыносимо тяжёлым. Стыд краской хлещет по щекам, а возмущение стискивает челюсти. Я смотрю на этого хама, так тщательно выбирая в уме выражения, что в итоге не могу ничего ответить, поскольку не нахожу ни одного цензурного.

— Анатолий Викторович, давайте снизим градус, — морщится от его слов ректор.

— Давайте вы не будете мне указывать, что снизить, — высокомерно отзываются Самохвалов старший. — Это не вашего сына использует для сексуальных утех стареющая училка. Или ты надеешься к нашим банковским счетам через Тимура присосаться? — он усмехаеться мне в лицо. — Решила, что мой сын тебя в невесты рассматривает? Да даже если он кукухой поехал и всерьёз о браке думает, я позабочусь, чтобы ты отправилась назад в родной колхоз коров доить, а его полечу в хорошей клинике, чтобы мозги на место встали!

Ярость резко поднимает меня со стула. Не позволю, чтобы на меня смотрели сверху вниз. Не позволю нести эту оскорбительную чушь, даже если придётся приложить к его буйной головушке пресс-папье с ректорского стола.

— Зоя Васильевна во мне “ты” — цежу я в высокомерное лицо. — Со своими учительницами вы в таком же тоне разговаривали?!

— Мои учительница не пытались запрыгнуть на мой член, — спокоя каждое слово, произносит Самохвалов, рассчитывая послать меня в нокаут.

— И это нанесло вам неизгладимую травму? Теперь на мне отыгрывайтесь, завидуя своему сыну? — ухмыляюсь я. — Я за свою практику и не такие слова слышала, солнышко. Попробуйте задеть меня ещё раз, только старайтесь лучше.

— Практику? — Самохвалов смеривает меня взглядом. — Это была практика горлового минета? Иначе чем ещё ты зацепила моего сына?

— А есть и такая? Расскажите о ней. По опыту рекомендуете?!

— Господа! — беспомощно восклицает ректор.

— Отьебись, от моего сына, поняла?! — отец Тимура соскакивает со стола, потеряв маску непробиваемого цинизма, и выпрямляется во весь рост, нависнув надо мной. — Или отвечаю, я твою жизнь такими красками разукрашу, что о пощаде взмолишься!

Я только успеваю набрать воздуха в грудь, чтобы парировать, как входная дверь кабинета громко скрипит, впуская ещё одного посетителя.

— Зоинька, я тебя уже заждался, где пропала? — папа идёт к нам, прямой и внушительный, как на военном параде. — Аркадий Петрович, здравствуй, дорогой, — он улыбается ректору. — Что у вас тут? Крики в коридоре слышно!

Я сглатываю, выдохнув накопленную для ответа злость. Как же не хотелось вмешивать в это отца. Если Самохвалов сейчас продолжит в том же духе, но уже с ним, наши отношения с Тимуром повиснуть на ниточке, как впрочем, и судьба моего обидчика. Отец человек добрый, но такое не простит. Судя по всему, он слышал только громкие голоса, а не содержание, иначе тут бы уже разверзлась земная кора.

В ужасе жду выпада оппонента, но с удивлением замечаю, что Самохвалов как-то подбирается, автоматически поправляя пиджак, и выпрямляет спину, как по линейке. На папу смотрит в шоке, близкому как ступору.

— Т-тащ, генерал? — дрогнувшим голосом произносит он. — Вы как здесь?

— Хм. Откуда я вас знаю, молодой человек? — придуривается папа.

— Под вашим командованием служил, в девяносто девяносто восьмом, под Курском. Вы тогда ещё полковником были…

— О-о-о, как тесен мир! — улыбается папа. — Это не вы девок в казарму протащили на день ВДВ?

— Мы, тащ генерал.

Самохвалов кашляет, упираясь взглядом в пол. За секунду он превратился из всевластного олигарха, распоряжающегося человеческими жизнями, в блеющего призывника.

— Помню вас, чертей, — папина улыбка исчезает, он оценивающее сканирует Самохвалова. — Ещё раз на мою дочь голос повысишь — я твоему бизнесу перестройку устрою. У меня, знаешь ли, во всех отраслях есть бывшие сослуживцы и подчинённые. В налоговой и верховном суде тоже.

У отца Тимура, кажется, начинается микроинфаркт. Он в ужасе смотрит на меня, потом снова переводит взгляд на папу.

— Зоя Васильевна — ваша… тащ генерал, попутал, недоразумение вышло, — начинает тараторить он, отчего мне становится адски смешно и приходится сдерживать улыбку со всех сил.

— Ну, допустим. На первый раз прощаю. У тебя же Самохвалов фамилия? Не ты ли отец нашему Тимуру?

— В-вашему? — сипло переспрашивает престыженный олигарх. — Д-да, Тимур мой сын, всё верно.

— Отличный парень у тебя вырос. Мы только вчера познакомились, а он мне уже, как родной. У них Зоинькой такая пара красивая. Жениться-то когда собираются, он тебе не говорил?

Самохвалов сглатывает. Если сейчас ничего не предпринять, он чего доброго в обморок свалится.

— Так, мужчины, пойдёмте, всё в другом месте обсудим, — я быстренько подхватываю обоих под локти и виду к выходу, оставив застывшего от изумления ректора в одиночестве.

— Зой, а поехали к нам в деревню? — озаряется идеей папа. — Сейчас за Тимуром соскучим и рванём. Тут ехать-то три часа каких-то. Как раз в выходные отдохнёте.

Я проглатываю язык, не зная, что ответить.

— Василий Макарович, я бы с удовольствием, но у меня дела, — робко выставляет слово Самохвалов.

— Пф! Ты и по телефону все свои дела решать можешь, — отмахивается папа. — Не переживай, у меня там условия не хуже, чем на вашей Барвихе. Домик в три этажа, пруд, лес рядом. Экономка, горничные тоже имеются. Считай, я тебя в санатории приглашаю.

— Но тащ генерал..

— Приказ, Самохвалов! Мы вообще-то свадьбу наших детей будем обсуждать! Это тебе не девок протаскивать на режимный объект, понимаю…

В глазах олигарха проступает смирение. Шах и мат. Тут уже не выкрутишься.

Кажется, моя судьба вдруг вышла из-под моего контроля… но мне нравится, куда она свернула.

*****

— Всё. Старшее поколение в баню отправил, — Тимур падает на расстеленное на берегу пруда одеяло и тут же отгрызает корку от батона.

— Э, уточек объедаешь! — смеюсь я, смахивая крошки с его подбородка.

— Утофек! Утофтки тебе тебе дорофе булуфего муфа? — возмущается он с набитым ртом.

— Иди, шашлыка съешь, будуфий муф, — я фыркаю, отсщипывая от батона малюсенькие кусочки и кидая зеленоватую воду, по которой рассекает целый выводок утят.

— Мне лень.

Тимур откидывается на одеяло, потягивается во весь свой немалый рост. Футболка задирается выше пупка, и я тут же считаю своим долгом царапнуть его короткими ногтями по животу.

— Я не боюсь щекотки, не старайся, — блаженна вздыхает он, укладывая руки под голову и закрывает глаза.

— Я просто ещё не нашла слабые места.

— Можешь ночью поискать. А вообще, ты нашла уже кучу. Я о них и не знал.

— Ну… мы же сейчас про щекотку…

— Про неё, да. Жена, дай булку.

— Не дам. Это уткам.

— Кря.

Я прыскаю со смеху.

— Не верю!

— Кря-кря.

Сдаюсь, отрываю от батона хрустящую корочку и ложусь рядом на локоть, чтобы поднести к его губам.

— Кстати, Тим, — серьёзно произношу я. — Я понимаю, что папа — человек старый закалки, ему тут же всех сосватать надо, но… ты не должен прямо сейчас железобетонно принимать решение.

— Я знаю. Я знаю, Зой. Но… у меня есть стойкое чувство, что я не буду об этом решении жалеть.

— Кхм.

— Ну, а что? Как есть, так и говорю. Понимаю, что ты там думаешь: ой, двадцать три, это ж малолетка совсем, сегодня любит, завтра — остыл. Решил в семейную жизнь поиграть, острых ощущений захотелось. Ну так, по фану.

— Ну, не совсем так…

— Зой, ты считаешь, я тупой совсем? Я как бы одупляю, что мы вдвоём в этом участвуем. Что мне надо фильтровать, что я делаю, думать о ком-то, кроме себя. Я думаю о тебе, представляешь? Считаешь, я не боюсь тебе жизнь испортить? Не понимаю, во что можно играть, а во что нет?

Я закусываю губу. Как же хочется в это верить. Тимуру вот верит. Он абсолютно честен, он уверен, что чувствует именно это. Но ведь чувства так изменчивы, когда ты молод.

— Тим, а ты не думал о том, что ещё не нагулялся? — осторожно спрашиваю я. — Уверен, что готов каждый день годами ложиться в постель с одной и той же женщиной?

— Мась, — он вздыхает. — У меня даже на порнуху не стоит. Только на тебя. Я конкретно залип. Не нагулялся? Да я с тринадцати лет в большом сексе. У меня же никаких ограничений нет, я всё попробовал, что мог. Сама подумай.

Он поворачивается ко мне. В его глазах нет ни капли насмешки. Он за весь этот диалог даже ни разу не узмыльнулся.

— Я люблю тебя, поняла? — он берёт меня за руку, и в носу начинает предательски щипать. — Это не пройдёт. Такого никогда и ни с кем не было. А знаешь, что самое весомое? Я не могу вернуться в своё прошлое жизни. Ту, что до тебя. Я оглядываюсь назад и вижу какую-то чехарду из тупорылых поступков и мудацкого поведения. Тебе мало?

Я прижимаюсь лицом к его груди и снова смотрю в глаза.

— Нет. Не мало.

— Давай так. Доживём до выпускного. Полгода — как раз проверка. Я с клубом разберусь за это время… думаю, генерал тоже потерпит.

— Генерала я беру на себя, — улыбаюсь я и ложусь на его удобное большое плечо.

— Ну, вот и всё. Порешали, — Тимур гладит меня по спине, снова закрывая глаза.

Я тоже закрываю. Слушаю стук его сердца, щебет птиц в лесу, плеск резвящихся уток. Душу наполняет абсолютный покой, удовлетворение и спокойное, тихое счастье, в котором хочется замереть и не двигаться…

— Жена, дай булку.