Такого странного и суматошного дня у меня не было давно.

Бабушка на обеде просто жжёт — других слов у меня нет, и жжёт напалмом!

А этот её… недо-генерал — это она сама так его называет, а он только посмеивается! — парирует, отбивает каждую атаку.

В общем их диалог похож на фехтование, только сражаются не на рапирах, а на словах.

Ну, тут моя Надежда Мефодьевна, конечно, мастер, но и её Дмитрий не отстаёт.

Я только успеваю переводить взгляд — туда-сюда, туда-сюда…

И не только я. Похоже и Иван Данилович тоже знатно подохренел. И его отец. А вот Марго так и сочится ядом, улыбается криво глядя на мою бабулю.

А Мелания, как всегда, в телефоне.

Я как-то случайно заглянула через её плечо, увидела, что она там какие-то шмотки просматривает, не знаю, то ли что-то покупает, то ли продаёт.

Странная девица.

За этой словесной перепалкой я напрочь забываю о том, что услышала в коридоре.

Спохватываюсь только когда Иван кладёт свою ладонь на мою коленку.

Под столом.

И… поглаживает!

Я в шоке.

Поворачиваю голову, и вижу его ироничный взгляд.

Вот же…

Убираю руку, отодвигаю ногу. Хватает на минуту. Горячая, буквально обжигающая ладонь ложится на моё бедро.

Зачем? Ну… смысл лапать меня под столом? Ведь этого, реально, никто не видит? Или он считает, что у Маргариты Палны глаза на коленках тоже есть?

Снова убираю руку. Серкан вопросительно поднимает бровь.

Так хочется язык показать и скорчить рожу!

На тебе! Олигарх проклятый! Подавись!

Иди там, гуляй со своей Викой-фигикой!

Отворачиваюсь, делая вид, что увлечена словесным спаррингом бабушки и её несчастной первой любви, как чувствую обжигающий жар и губы у самой мочки уха.

— Малыш, что за игры? Ты решила меня за что-то наказать? Неужели за то, что мой дед когда-то пострадал от коварства твоей бабули?

— Кто пострадал от коварства? — говорю я громко и…

Слышу, что над столом повисает тишина.

Хм… хлопаю ресничками, я что, что-то не то ляпнула, да?

— Из-извините, мы… мы с Ваней обсуждали спектакль, на который хотели пойти. Это… это… Шиллер. Да. «Коварство и любовь».

— Шиллер это прекрасно, не так ли? Дорогая надежда Мефодьевна? — тут же включается в беседу Дмитрий Олегович, — а «Коварство и любовь» особенно.

— Да, коварство и любовь всегда идут рука об руку, мне ли не знать! — Отбривает его бабуля, а он словно нарочно поднимает бокал.

— За женщин! Про них говорят — «На чердаке у неё может быть всё, что угодно, — на этот счёт с женского пола спрос не велик, только бы вас господь первым этажом не обидел».

— Да, да, мой дорогой. «Когда ты из кожи вон лезешь, чтобы сойти за умного, тут-то ты как раз глупее всего и бываешь».

— В оригинале у Шиллера было за «умную». Как говорила моя бабушка — она выдавала фразы не хуже классиков подчас — молчи, за умного сойдешь. Так что… умолкаю, преклоняясь перед вашими талантами.

— Не нужно передо мной преклоняться. Слава богу, не имею недостатка в тех, кто преклоняется и поклоняется.

— Кажется, наши предки цитируют Шиллера? — снова этот горячий шёпот у мочки уха, раздражает, как комар назойливый.

— А вы что же, разбираетесь в классической немецкой литературе?

— Увы, не силён, больше в английской. «Любовь нежна? Она груба и зла. И колется, и жжётся, как терновник».

Его голос тихий, но такой глубокий, чувственный, спугивает целый табунчик мурашек, которые бросаются по коже врассыпную. Гад!

— Шекспир. «Ромео и Джульетта», садитесь, пять.

— Коварная Маруся…

Еще и дует тихонечко на мою шею! Будит неугомонных бабочек в животе, и я отвечаю на автомате.

— «Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет».

— И тебе пять баллов. Но я бы не повел тебя на этот спектакль.

Его ладонь снова на моём бедре. Божечки-кошечки! Мы ведь флиртуем открыто, при всем семействе!

— Почему же? — отвечаю еле слышно, голоса нет совсем!

— Грустно. Не хочу, чтобы ты плакала.

Неужели? Не хочешь, чтобы я плакала — не встречайся за моей спиной с Викусей!

Но этого я ему не могу сказать. Увы и ах!

А негодный Серкан продолжает меня окучивать.

— Сегодня мы пойдём в оперу.

— Мы? — Не могу удержаться. Интересно, кто мы? Он и я? А Викуся?

— Мы, моя дорогая невеста!

Да уж, дорогая… кстати, а почему бы и не стать для него реально дорогой невестой? Попросить… машину в подарок, например? И что, что я водить не умею? Будет повод научиться.

Но мысль ускользает, потому что рука Ивана на моем бедре рисует какие-то экзотические узоры. В ушах шум, не могу сосредоточится на том, что рассказывает Дмитрий.

А рассказывает он увлеченно, так, что даже моя бабуля, поджав губы слушает.

Нет, ну надо же вот так попасть?

Теперь я понимаю её слова о том, что она подумает о моём замужестве!

Наконец, подают десерт, рука с моего бедра чудесным образом исчезает — конечно, куда мне до слоёного «Наполеона» с заварным кремом, который мой босс уплетает за обе щёки!

Торт на самом деле вкусный. Но… Как сейчас говорят «не торт».

Моей бабуле «Наполеон» удается лучше. Наблюдаю как придирчиво она пробует кусочек, и отодвигает тарелку с десертом в сторону.

— Да, Надюш, с твоим не сравнится. — тут же считывает её действие недо-генерал, — До сих пор помню тот вкус.

— Неужели? Поразительно хорошая у вас память, хоть и выборочная.

— Есть такое дело, да… зла не помню. Наденька, не сочти за наглость, но… не могла бы ты побаловать моё, то есть наше семейство и испечь свой фирменный «Наполеон», а? Я за него даже согласен, как Кутузов сдать Москву.

— Ничего сдавать не надо. А что касается торта — испеку, разумеется, если хозяйка дома будет не против, что я хозяйничаю на её кухне.

— Уверен, Даниил будет не против.

— Мне кажется, спрашивали про хозяйку? — подаёт голос Маргарита Пална, сидящая с кислой миной, — если вас интересует моё мнение я не против.

Но её мнение явно никого не интересует, потому что Дмитрий начинает рассказывать историю о том, как пробовал впервые бабушкин «Наполеон». Увлекательно, да. Но я не могу сосредоточится, потому что Иван опять сидит слишком близко.

Обед заканчивается, Маргарита приглашает всех с напитками на террасу, но я вижу, что бабуля решительно направляется к выходу. И Дмитрий за ней.

Не к добру это.

Встаю, порываясь пойти следом, но уже у самой двери меня хватает за руку начальник и утягивает в другую сторону. Туда, где нас никто не увидит.

— В чем дело?

— Куда бежишь?

— Там бабушка…

— А с ней дедушка. Знаешь, Марусь, это же удивительно, что они оказались знакомы, да?

Ага, если бы! Ничего удивительного! И, кажется, наш фиктивный брак под большим вопросом. Не уверена, что бабуля позволит мне выйти за внука «этого негодяя» — именно так она частенько называла Дмитрия Олеговича, когда рассказывала мне о своей бурной юности.

— Ничего удивительного, учитывая их историю.

— Да, а что за история? Он рассказывал только, что в молодости был сильно влюблен в очаровательную девушку.

— И все? А как он её бросил, не рассказывал? — начинаю немного закипать.

— Он её? Вообще-то она его. — Серкан улыбается мне так мило, а я мечтаю стереть эту улыбочку с его лица. Наглец! Они все в его семейке такие, интересно? Наглецы и гуляки? Изменники!

— Вообще-то, он! И вообще, я не хочу об этом разговаривать, мне нужно догнать бабулю, иначе, боюсь, в этом доме может случится катастрофа.

— Катастрофа? Катастрофа случится сейчас, если я тебя не поцелую.

Что? Он серьёзно? Буря негодования уже не закипает, а кипит вовсю!

— Какие могут быть поцелуи сейчас? Вы в своем уме? И вообще… нас тут никто не видит!

— А что, разве обязательно, чтобы нас видели?

Его лицо стремительно приближается, и я не успеваю ничего сделать! Он меня целует! Как всегда сногсшибательно. Но мне всё-таки удаётся устоять на ногах и не ответить. И слезы подкатывают. Потому что…

«Вика, хватит пытаться меня строить.! Не делай мою жизнь еще более похожей на хаос. Позвоню как смогу. Целую».

Целует меня, а думает о ней!

Или всё-таки нет?