Аделаида остановилась перед дверью в покои Лиама, подняв для стука руку, но замерла на мгновение. Что она услышит? Подтверждение жертвы Итана? Или, быть может, иную версию событий, где она была всего лишь пешкой в большой игре, а его поступок — расчетливым ходом? Она постучала. Твердо, не оставляя себе пути к отступлению. Дверь открылась почти мгновенно, словно Лиам ждал её. Его лицо, обычно такое спокойное и собранное, было отмечено печатью усталости и беспокойства.

— Аделаида? Что случилось? — он быстро отступил, впуская её внутрь.

Его комната была куда уютнее её собственных покоев — книги на столе, дорожный плащ, брошенный на спинку стула, карта Валлории на стене. Здесь пахло домом.

— Правда, Лиам, — сказала она без предисловий, останавливаясь посреди комнаты. Её прямая спина и горящий взгляд не оставляли сомнений в её намерениях. — Вся правда. Не то, что, как ты думаешь, я готова услышать. А то, что есть на самом деле.

Он смотрел на неё, и в его глазах она прочла тяжелую борьбу.

— Ада... Некоторые вещи лучше оставить в прошлом. Особенно если прошлое само решило тебя отпустить.

— Оно меня не отпустило! — голос её дрогнул. — Оно витает в этом замке! В его взгляде! В его... в его жертве, о которой мне только что рассказал он сам! Я не могу строить дом на зыбучих песках своего неведения, Лиам. Я либо узнаю всё, либо... либо уеду обратно в Валлорию. Сегодня же.

Она блефовала, и он это понимал. Но в её угрозе была такая отчаянная решимость, что ему пришлось отступить.

Лиам тяжело вздохнул и указал ей на кресло.

— Присядь. Это будет... долгий разговор.

И он начал говорить. Медленно, тщательно подбирая слова. Он рассказал ей не только о договоре её отца, но и о том, каким Итан был в начале — холодным, насмешливым, действительно обращавшимся с ней как с собственностью. Он рассказал об их словесных дуэлях, о её непокорности, о том, как она бросала ему вызов при всём дворе. Он рассказал о Джонатане, о сцене ревности, о том, как Итан, тогда ещё всесильный, буквально пылал от ярости. Аделаида слушала, не проронив ни звука. Она ловила каждое слово, стараясь примерить на себя образ той дерзкой, яростной девушки. Это было как читать увлекательный, но пугающий роман о незнакомке.

— А потом... тебя похитили, — голос Лиама стал тише. — Он был вне себя. Я никогда не видел ничего подобного. Это была не ярость правителя, чью собственность похитили. Это был... животный ужас. Отчаяние. Он бросил всё и помчался к тебе.

Он умолк, глядя на огонь в камине.

— А потом был свет, и странная тишина... и он стал... другим. Тем, кого ты видишь сейчас.

Аделаида сидела, обхватив себя за плечи. Её мир снова перевернулся. Теперь у сухого факта «он отдал за тебя свою силу» появилась картина.

— Почему ты не сказал мне этого сразу? — спросила она тихо.

— Потому что боялся, — откровенно признался Лиам. — Боялся, что этот груз окажется для тебя непосильным. Что ты сломаешься. И... — он отвернулся, — ...боялся, что, узнав всё, ты простишь ему всё остальное.

В его словах прозвучала горькая, невысказанная правда о его собственных чувствах к ней.

В этот момент в дверь постучали. Вошла служанка. Ее бесстрастное лицо было, как всегда, непроницаемым, но в глазах читалась тревога.

— Леди Аделаида. Лорд Итан... — она бросила короткий взгляд на них, — ...он приказал не беспокоить его. Дверь в его кабинет заперта изнутри. Он не отвечает.

Сердце Аделаиды упало. После их разговора, после её отчаянного «мне нужно время»... Он закрылся. Забаррикадировался в своём одиночестве, как, вероятно, делал это веками. Она поднялась с кресла. Решение созрело в ней мгновенно, кристально ясное и неоспоримое.

— Где его кабинет? — её голос не допускал возражений. — Отведите меня к нему. Сейчас же.

Взгляд Аделаиды, в котором читалась не истеричная требовательность, а холодная, отточенная сталь, была весомее любого приказа. Она молча кивнул и развернулась, чтобы вести её.

Лиам сделал шаг вперёд.

— Аделаида, подожди. Может, не сейчас...

— Сейчас, — отрезала она, даже не оборачиваясь. — Или никогда. Некоторые двери, если дать им захлопнуться, уже не откроются вновь.

Она последовала за служанкой по бесконечным, похожим на лабиринт коридорам. Чем ближе они подходили к покоям Итана, тем холоднее становился воздух. Но это был не магический холод, а холод запустения и заброшенности. Наконец они остановились перед массивной дубовой дверью, украшенной тем же символом, что и шкатулка с фиалкой — стилизованным ледяным кристаллом. Дверь была закрыта. Служанка молча указала на неё и отступила в тень, растворяясь в полумраке коридора.

Аделаида подошла вплотную. Она не стала стучать. Вместо этого она приложила ладонь к шершавому, холодному дереву.

— Итан, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Я знаю, что ты там. И я не уйду.

Из-за двери не последовало ни звука.

— Мне рассказали правду, — продолжала она, говоря в щель между дверью и косяком, будто исповедовалась. — Всю. О том, каким ты был. О том, что я говорила тебе. О том, как мы ненавидели друг друга.

Она сделала паузу, прислушиваясь. Тишина.

— И мне рассказали, что было потом. В том подземелье. Я... я не помню этого. Но я знаю. Я знаю это здесь, — она прижала кулак к груди, где под тканью платья лежала засушенная фиалка. — И теперь я понимаю, что моя амнезия — это не только моя потеря. Это и твоя рана. Потому что ты остался один нести память обо всём. И о плохом, и о... том, что, должно быть, было хорошим.

Она прислонилась лбом к двери, закрыв глаза.

— Ты сказал, что у нас теперь предостаточно времени. Но время не лечит раны, если их прятать в темноте. Оно лишь заражает их. Я не прошу тебя открыть дверь. Я прошу... дать мне шанс. Не вернуть прошлое. А помочь тебе нести это бремя. Хотя бы часть его.

Секунда. Две. Десять. Аделаида уже готова была отойти, ощущая леденящий душу приступ стыда и отчаяния. Возможно, Веллора была права. Возможно, он действительно ненавидел её за свою слабость. И в этот самый момент, прежде чем её слова успели повиснуть в воздухе, дверь перед ней резко распахнулась. Так резко, что Аделаида едва не шагнула назад. На пороге стояла Веллора. Её медные волосы были искусно растрепаны, платье — из тончайшего шелка цвета заката — едва прикрывало плечи. На её губах играла томная, победоносная улыбка, а глаза сияли триумфом.

— Ах, наша юная невеста, — проронила она сладким, как медленный яд, голосом. — Уже скучаешь по своему жениху? Боюсь, он... занят. Очень занят.

Аделаида почувствовала, как земля уходит из-под ног. Предательская служанка... Это была ловушка. Её подвели сюда, чтобы она увидела это. И тогда за спиной Веллоры в проеме двери возник он. Итан стоял, прислонившись к косяку. Его камзол был расстегнут, волосы сбиты на лоб. Но не это заставило сердце Аделаиды сжаться в ледяной ком. Это было его выражение лица. То самое, холодное, язвительное, насмешливое. То, каким он был в самом начале. В его серебряных глазах не было ни усталости, ни боли — лишь знакомый, леденящий душу айсберг презрения и скуки.

— Кажется, твоя «помощь» опоздала, леди Аделаида, — его голос, низкий и бархатный, прозвучал как удар хлыста. — Я уже нашел... более традиционный способ развеять скуку.

Веллора самодовольно положила руку ему на грудь, и он даже не дрогнул. Его взгляд был прикован к Аделаиде, выжидающий, ядовитый. Горечь, острая и обжигающая, подступила к горлу Аделаиды. Она чувствовала себя такой дурой. Такой наивной. Она поверила в его боль, в его жертву, а он... он просто вернулся к тому, что знал. К тому, что было легко.

— Я вижу, — выдавила она, заставляя свой голос звучать ровно, хотя всё внутри трепетало от унижения и ярости. — Мои опасения были напрасны. Вы, кажется, прекрасно справляетесь со своим... «бременем» в обществе мадам Веллоры.

Её слова, отточенные как лезвие, попали в цель. Надменная усмешка на его лице дрогнула, сменившись на мгновение чем-то тёмным и опасным.

— Ревность? — мягко прошипел он. — Как трогательно. Но не трать силы, моя дорогая. На это у тебя их не хватит.

— О, это не ревность, милорд, — парировала Аделаида, и её глаза вспыхнули ледяным огнем. — Это брезгливость. Меня тошнит от этого дешёвого спектакля. Вы позвали её сюда специально, не так ли? Чтобы показать мне моё место? Что ж, вы преуспели. Теперь я вижу его совершенно чётко.

Она видела, как ярость закипает в его глазах. Он ненавидел, когда его разгадывали. Веллора, почуяв напряжение, попыталась встрять.

— Итан, дорогой, не стоит тратить силы...

— Молчи.

Одно слово. Тихий, безжалостный приказ, от которого Веллора замолкла, будто её ударили. Всё его внимание было снова приковано к Аделаиде.

— Ты думаешь, что всё поняла? — он оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд, нависая над ней. Его фигура, даже без магии, излучала первобытную угрозу. — Ты не имеешь ни малейшего понятия, кто я!

— Я знаю ровно столько, чтобы видеть, как великий Коллекционер Сердец прячется под юбкой любовницы от собственной слабости! — выкрикнула она, теряя остатки самообладания.

Последовала оглушительная тишина. Даже Веллора замерла в ужасе.

Итан застыл. Его лицо стало абсолютно непроницаемым, маской из чистого льда. Но Аделаида увидела это — крошечную трещину. Быстрый, как вспышка, укол боли в его глазах, прежде чем они снова стали пустыми.

— Ты перешла черту, — произнёс он со смертельной мягкостью.

— Нет, Итан, — она покачала головой, и в её голосе вдруг послышалась не ярость, а бесконечная усталость и разочарование. — Это ты её пересёк. И похоже, тебе нравится быть по ту сторону.

Она посмотрела на него — на этого надменного, жестокого, сломленного человека — и в её взгляде не осталось ничего, кроме ледяного презрения.

— Не беспокойся, больше я мешать не буду. Наслаждайтесь... традициями.

С этими словами она развернулась и ушла. Её спина была прямой, шаг — твёрдым. Но каждый шаг отдавался в её сердце глухой, щемящей болью. А Итан остался стоять в дверях, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

* * *

Итан

Триумф Веллоры длился ровно до того момента, пока он не повернул к ней своё ледяное лицо.

— Убирайся, — прошипел он. — Пока я не передумал и не добавил твоё сердце в свою коллекцию. Настоящим способом.

И когда он захлопнул дверь, оставаясь в полном одиночестве, он впервые за триста лет почувствовал не ярость. А стыд. Жгучий, унизительный стыд. И он ненавидел её за это. И себя — ещё сильнее.

Итан стоял у окна в своих покоях, сжимая виски пальцами. Гул в ушах не стихал. Голос Аделаиды, тихий и надтреснутый, всё ещё звучал в нём: «Мне нужно время». Время. У него теперь его была целая смертная вечность. И это было невыносимо. Он посмотрел на свои руки — обычные, смертные руки, которые больше не чувствовали магического холода под кожей. Слабость. Это слово жужжало в его сознании, как назойливая муха. Он показал ей эту слабость. Раскрылся. И что получил? Вежливое, отстранённое «мне нужно время». Ту самую фразу, что говорят, когда хотят мягко отказать. Ярость, внезапная и оглушительная, закипела в нём. Не на неё. На себя. За эту мгновенную, дурацкую надежду. За эту попытку быть понятным.

Ошибка. Грубая, детская ошибка.

Его старый, отточенный веками инстинкт зашевелился в подсознании. Если не можешь вызвать любовь — вызови страх. Если не можешь быть желанным — будь сильным. А если не сильным... то будь хотя бы опасным. Создай боль. Любая эмоция — это крючок. Любая связь, даже ядовитая, лучше, чем эта ледяная пустота. И тут его взгляд упал на брошенный на стуле шарф Веллоры. Идея возникла мгновенно, как вспышка молнии. Гениальная. Идиотская. Отчаянная.

Он резко дернул за шнур звонка. Вошел Марсель.

— Привести ко мне Веллору. Сейчас же.

Когда она вошла, томная и уверенная, он не стал тратить время на прелюдии.

— Ты хотела доказательств, что я не сломлен? — его голос был ровным и холодным, как в старые времена. — Сейчас получишь его. Сыграешь свою роль — и навсегда исчезнешь из моего поля зрения. Откажешься — исчезнешь из этого мира. Понятно?

Веллора, увидев в его глазах знакомую сталь, лишь кивнула, прикусив губу. Она была пешкой, и знала это.

План был прост до безобразия. Привести Аделаиду к его двери в момент, когда Веллора будет выходить из его покоев с видом победительницы. Шок. Удар. Боль. Он хотел видеть в её глазах не эту святую, всепрощающую жалость, а огонь. Ненависть, ревность, ярость — что угодно, лишь бы это было хоть что-то настоящее. Лишь бы это доказало, что она ещё что-то чувствует. Что связь между ними, та самая, что он купил ценой своей души, ещё жива.

Он стоял за дверью, слушая, как Аделаида говорит о «бремени» и «помощи». Каждое её слово обжигало его, как раскалённое железо. Она говорила с тем жалким подобием человека, которым он был в её покоях. А ему нужно было, чтобы она увидела его. Настоящего. И когда дверь распахнулась, и он увидел её лицо — сначала полное надежды, а затем искажённое шоком и болью, — он почувствовал... триумф. Горячий, ядовитый, отвратительный триумф. Сработало. Он вжился в роль с жестокостью загнанного зверя, оттачивая каждую фразу, как клинок. Он видел, как гаснет в её глазах тот крошечный огонёк доверия, что он сам едва не задул своей искренностью. И это было именно то, чего он хотел. Не так ли? ...

Когда она ушла, оставив его в гробовой тишине, триумф испарился, как дым. Его отбросило к стене, и он медленно сполз по ней на пол. В горле стоял ком. В ушах звенели её последние слова: «Меня тошнит от этого дешёвого спектакля». Она видела. Видела не его силу, не его опасность. Она видела его отчаяние. Он хотел разжечь в ней огонь, а вместо этого вылил на тлеющие угли ледяную воду.

Марсель, появившийся как из ниоткуда, смотрел на него с каменным лицом.

— Позвать лекаря, милорд? Вы выглядите... нездорово.

Итан издал звук, среднее между смехом и рыданием.

— Нет, Марсель. Никаких лекарей. — Он поднял голову, и в его глазах плескалась бездонная, горькая пустота. — Констатирую факт. Эксперимент провалился. Катастрофически.

Он хотел вернуть её память, вернуть ту связь. А вместо этого выкопал между ними пропасть ещё глубже. И теперь он сидел на дне один, сжимая в кулаке идиотский план, который казался таким гениальным всего полчаса назад. Он не вернул себе контроль. Он окончательно его потерял. И самое ужасное было в том, что он понимал — он получил ровно то, что заслужил.