Воздух в личных покоях Аделаиды был густым и неподвижным, словно в гробнице. Она сидела у камина, закутавшись в шерстяной плед, и смотрела на огонь. Пламя плясало, отражаясь в её глазах, но не могло прогнать внутренний холод. Неделя. Сто шестьдесят восемь часов с того момента, как она открыла глаза в этом чужом, величественном замке. Сто шестьдесят восемь часов жизни, вырванной из контекста. Дверь бесшумно отворилась. Она узнала эту манеру входить — без стука, как хозяин, привыкший к беспрекословному праву. Итан. Он остановился на пороге, и Аделаида впервые смогла разглядеть его без призмы прежнего ужаса. Он был бледен. Темные круги под глазами выдавали бессонные ночи. В его осанке по-прежнему читалась привычная властность, но теперь Аделаида уловила в ней нечто иное — напряжение, будто он с огромным усилием удерживает на плечах невидимую тяжесть.

— Лиам сообщил, что ты отказалась от ужина, — его голос был низким, без прежней леденящей бархатистости. Теперь в нём слышалась лишь усталость, обёрнутая в вежливость.

— Я не была голодна, — ответила она, отводя взгляд к огню. Признаться в том, что её пугала мысль спускаться в тот громадный, зловещий зал и ужинать с этим незнакомцем, это было невозможно.

Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, и его тень легла на неё, длинная и тревожная.

— Голод — это физиология. От него не отказываются, как от неудобного визита.

— Возможно, в моей нынешней физиологии ему нет места, — парировала она, и тут же удивилась собственной резкости. Это было непроизвольно, будто кто-то внутри неё знал, что с этим человеком нужно держать ухо востро.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.

— Сохранилось главное — язвительность. Рад, что некоторые вещи не стираются так легко».

Он подошёл к тому самому окну, где она когда-то видела его с Вивьен. Прислонился лбом к холодному стеклу. В его позе была такая нескрываемая усталость, что у Аделаиды невольно сжалось сердце.

— Что вы здесь делаете, милорд? — спросила она тихо.

— Слежу за тем, как ты пытаешься собрать воедино осколки своего мира, — он не обернулся. — Это мучительно наблюдать. Как смотреть, как кто-то заново учится ходить, и знать, что ты — причина её падений.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и откровенные. Она не ожидала такой прямоты.

— Вы... говорите так, будто вам не всё равно.

На этот раз он повернулся. Его серебряные глаза в полумраке казались бездонными.

— Мне всегда было не всё равно, Аделаида. Просто раньше это выглядело иначе.

Он оттолкнулся от стёкол и медленно, будто преодолевая расстояние, подошёл к креслу напротив. Опустился в него с тихим стоном, который, казалось, вырвался против его воли. Он сидел, склонив голову, и смотрел на свои руки, сжатые в кулаки.

— Марсель говорит, тебе снятся кошмары, — произнёс он, наконец. Это не был допрос. Это звучало как констатация общего, тяжёлого факта.

Аделаида вздрогнула. Она думала, что её ночные вскрики остаются её тайной.

— Да. Огонь... и лёд. И чьи-то... пустые глаза.

Он закрыл глаза, и его лицо на мгновение исказилось гримасой боли.

— Это не кошмары. Это воспоминания. Тело помнит то, что отверг разум.

Он помолчал, а потом заговорил снова, и его голос приобрёл странную, отстранённую интонацию, будто он читал хронику чужой жизни.

— Ты стояла в этом самом кабинете. Была ночь. Ты обвиняла меня в лицемерии. Говорила, что я обращаюсь с тобой как с собственностью, в то время как сам позволяю вольности другим. Ты требовала уважения. И... ты была права.

Аделаида слушала, затаив дыхание. Она не помнила этого. Но каждое слово отзывалось в ней смутным, глубинным эхом. Эхом правды.

— А потом... потом тебя похитили. — Его голос дрогнул. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Меня не было. Я опоздал. И когда я нашёл тебя... — Он не смог договорить. Резко встал, отвернувшись. Плечи его были напряжены до дрожи.

И в этот момент Аделаида перестала видеть в нём загадочного и страшного правителя. Перед ней был просто человек. Измученный. Винящий себя.

— Что... что со мной тогда сделали? — выдохнула она.

— Они использовали тебя, чтобы нанести мне удар. Древний ритуал. Он должен был... разорвать всё, что связывало нас и меня». Он обернулся, и в его взгляде было столько отчаяния, что ей стало физически больно. — И у них это получилось. Но не так, как они планировали.

Он сделал шаг к ней.

— Я нашёл тебя. Мёртвую. Твоё сердце не билось. — Его голос сорвался на шёпот. — И я... я отдал за тебя всё, что у меня было. Всю свою силу. Всё своё бессмертие. Всю свою защиту. Лишь бы вернуть тебя».

Он стоял в двух шагах от неё, беззащитный и открытый. И Аделаида наконец поняла. Поняла глубину этой жертвы. Поняла, почему он выглядит таким истощённым. Поняла причину той боли, что светилась в его глазах. Она медленно поднялась с кресла. Её ноги сами понесли её к нему. Она остановилась так близко, что могла чувствовать исходящий от него холод — но теперь это был не магический холод, а холод усталости и пота. Она осторожно, будто боясь спугнуть, протянула руку и коснулась его сжатого кулака. Он вздрогнул, как от удара током.

— Зачем? — прошептала она, глядя ему в глаза. — Зачем вы это сделали? Для незнакомки? Для... собственности?

Он смотрел на неё, и в его взгляде бушевала буря. Боль, гнев, надежда и что-то ещё, бесконечно более тёплое и опасное.

— Нет, — его голос был хриплым. — Не для незнакомки. Для женщины, чей взгляд мог обжечь меня больнее, чем любое пламя. Для той, что научила меня снова чувствовать, ещё до того, как я потерял всё. Я сделал это для Аделаиды. Для тебя.

Он не стал ничего больше говорить. Не пытался её обнять или прикоснуться. Он просто стоял, позволяя ей держать его руку, и смотрел на неё с такой немой мольбой, что у неё перехватило дыхание. Аделаида отвела руку. Её разум кричал, что это невозможно, что она не может нести такую тяжесть чужой жертвы, что она его не знает. Но её душа... её душа молчала. И в этой тишине рождалось что-то новое. Не любовь. Ещё нет. Но острое, пронзительное сострадание. И уважение. И странное, щемящее чувство ответственности за этого сломленного титана.

— Мне нужно время, — сказала она тихо, отступая на шаг.

Он кивнул, и в его глазах мелькнула тень былой, язвительной усмешки.

— У нас его, к счастью, теперь предостаточно. Оба мы... смертны.

С этими словами он развернулся и вышел, оставив её одну с гудящей тишиной и тяжёлым грузом откровения, которое переворачивало всё с ног на голову. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Аделаида застыла на месте, будто её ноги вросли в пол. В ушах всё еще звенела тишина, наступившая после его ухода, но теперь она была иной — густой, тяжёлой, наполненной смыслом. Она снова посмотрела на огонь. Но теперь пламя казалось ей не таким уж и холодным

— Я отдал за тебя всё, что у меня было... Всю свою силу. Всё своё бессмертие.

Слова эхом отдавались в её черепе, каждое — словно удар колокола. Она медленно, как лунатик, подошла к тому месту, где он только что стоял. На полу не осталось инея. Ничего, что напоминало бы о Коллекционере Сердец. Остался только образ истощённого мужчины с глазами, полными такой боли, что её собственная душа содрогалась в ответ. Она подняла руку и посмотрела на неё. Та самая рука, что всего минуту назад лежала на его сжатом кулаке. Кожа помнила шероховатость кожи, напряжение каждого мускула. Это прикосновение не было пугающим. Оно было... горьким. Пронзительным.

— Мне нужно время, — сказала она ему.

И теперь, оставаясь наедине с собой, она задалась вопросом: Время для чего? Чтобы вспомнить? Или чтобы научиться жить с тяжестью его жертвы? С мыслью, что незнакомец, чьё имя вызывало лишь пустоту, обменял вечность на её единственную, хрупкую жизнь.

Она снова подошла к окну, к тому самому, откуда когда-то видела его с женщиной в алом. Теперь сад был погружен в ночь, и в тёмных очертаниях деревьев ей чудились иные тени — тени её собственных утраченных воспоминаний. Она попыталась силой воли вызвать в памяти его лицо — не то, что она видела сейчас, измождённое и человеческое, а то, каким он был до... до всего. Холодное. Надменное. Но вместо этого перед внутренним взором вставало лишь одно: как он прижал лоб к стеклу, словно ища спасения от собственных мыслей.

Внезапно её взгляд упал на небольшой предмет, лежащий на прикроватном столике. Раньше она его не замечала. Это была изящная шкатулка из тёмного, почти чёрного дерева, с инкрустацией в виде причудливого узора, напоминающего морозные кристаллы. Она не решалась прикоснуться. Это от него? Когда он успел? Собрав волю в кулак, она открыла крышку. Внутри, на бархатной подушке, лежал не бриллиант и не жемчуг. Это был засушенный цветок. Крошечная, хрупкая фиалка. Рядом с ним лежал сложенный в несколько раз листок.

«Когда-то, в первую неделю твоего пребывания здесь, ты сказала, что ненавидишь запах моих покоев — полынь и пыль. Ты сказала, что он пахнет одиночеством. На следующий день в твоём будуаре появились эти фиалки. Ты сорвала их сама, тайком, в запретной части сада, рискуя быть ужаленной колючими кустами. Ты сказала, что даже самый тёмный замок должен помнить о том, что где-то есть весна. Я не понимал этого тогда. Теперь... Теперь я начинаю понимать. Храни это. Это твоё. Как и всё здесь.

Итан».

Под письмом не было даты. Не было никаких просьб или упрёков. Только факт. Осколок их общего прошлого, который он вернул ей. Аделаида сжала засушенный цветок в ладони. Он был ломким, как её память, и таким же безмолвным. Но в нём была история. Их история. И она не вызывала страха. Она вызывала щемящую, необъяснимую грусть. Грусть по чему-то, чего она не могла вспомнить, но что, очевидно, было бесконечно важным. Она подошла к зеркалу в позолоченной раме — тому самому, у которого когда-то стояла в свадебном платье, чувствуя себя марионеткой. Теперь в отражении на неё смотрела не бледная невеста, а женщина с глазами, полными не страха, а сложной, мучительной решимости. Решимости не сбежать, а... понять.

— Хорошо, милорд, — прошептала она своему отражению, повторяя его слова. — У нас теперь предостаточно времени.

Она повернулась и твёрдым шагом направилась к двери. Она не знала, что ждёт её за порогом. Не знала, сможет ли когда-нибудь полюбить этого человека. Но она знала одно: её жених был не монстром. Он был самой трагической фигурой из всех, что она могла представить. И она, Аделаида, волей судьбы оказалась в центре его трагедии. Игнорировать это, прятаться в амнезии было бы трусостью. А она отказывалась быть трусливой. Первым шагом будет разговор с Лиамом. Ей нужна была правда. Не приукрашенная версия друга, а суровая правда о том, кем она была, и кем был для неё Итан. Вторым шагом... вторым шагом будет попытка. Попытка заново познакомиться с человеком, который отдал за неё всё. Она вышла в коридор, и холодный воздух замка впервые не показался ей враждебным. Он показался ей... скорбным. И в этой скорби была странная, горькая надежда.

Аделаида направилась в восточное крыло, где, как ей сказали, располагались покои Лиама. Её шаги эхом отдавались под высокими сводами. Картины на стенах изображали мрачные сцены охоты на невиданных зверей, и ей повсюду чудился в их узорах пронзительный, серебряный взгляд. Именно в одном из таких полутемных переходов её путь преградила фигура. Шелковое платье цвета спелой вишни, волны медных волос и знакомый, сладкий как патока и ядовитый как белена, голос.

— Ну вот, наша воскресшая невеста уже совершает променад. И без провожатых. Как смело.

Веллора. Она стояла, непринужденно облокотившись о косяк двери, ведущей в её покои, и смотрела на Аделаиду с насмешливым, изучающим взглядом.

— Мадам Веллора, — кивнула Аделаида, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри всё сжалось. Этот человек был частью той пропавшей жизни, и интуиция подсказывала, что частью далеко не самой светлой.

— Неужто спешишь к своему верному рыцарю? — Веллора томно взмахнула веером. — Мило. Он, конечно, не сравнится с истинной силой, но для утешения сгодится. Жаль, что теперь тебе придется довольствоваться... таким.

Аделаида остановилась, сжимая складки платья. Гнев, странный и жгучий, заструился по жилам. Не за себя — за него. За того изможденного мужчину, которого она только что видела в своих покоях.

— Я не нуждаюсь в подобных комментариях, мадам. И не считаю, что мои действия требуют вашего одобрения.

Веллора усмехнулась, её глаза блеснули.

— О, не кипятись, дитя. Я просто констатирую факт. Раньше ты была обречена на могущество. А теперь... — она пренебрежительно окинула Аделаиду взглядом, — ...тебе придется довольствоваться преданностью провинциального дипломата. Жалкое падение, не находишь?

— Падение? — Аделаида сделала шаг вперед. Её тихий голос зазвенел сталью. — Странно слышать это от вас. Мне только что рассказали о настоящем падении. О том, как человек добровольно сошёл с пьедестала бессмертия, чтобы спасти другого. Это не падение, мадам. Это величие. О котором, я уверена, вам не дано узнать.

На сей раз Веллора не скрывала своей ярости. Её губы исказила гримаса.

— Величие? Ты наивная дура! Он сошёл с ума! Пожертвовал веками силы ради тленой плоти, которая даже не помнит его имени! И что ты ему теперь? Напоминание о его слабости. Об ужасной ошибке. Он будет ненавидеть тебя за это, девочка. Каждый день, глядя на тебя, он будет видеть ту цену, которую заплатил.

Каждое слово было отточенным клинком, и Аделаида чувствовала, как они вонзаются в её незащищённую душу. Но она не отступила.

— Возможно, — её голос дрогнул, но не сломался. — Возможно, вы правы. Возможно, он будет ненавидеть меня. Но это будет его чувство. Настоящее. Человеческое. А не та холодная пустота, что вы так ценили. И в этом уже есть победа.

Она видела, как поражение мелькнуло в глазах Вивьен. Эта женщина поняла, что игра изменилась. Что прежние козыри — намёки на близость с Итаном, демонстрация его мощи — больше не работают.

— Ты играешь в опасные игры, о правилах которых не имеешь понятия, — прошипела Веллора.

— Меня уже похищали и убивали, мадам, — холодно ответила Аделаида. — После этого все остальные игры кажутся довольно безобидными.

Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и пошла дальше, оставив Веллору в одиночестве последнего воина проигранной войны. Дрожь в коленях была, но в груди горел странный, очищающий огонь. Она только что защитила его. Не того могущественного повелителя, а того раненого человека. И в этом акте защиты она сама для себя стала сильнее. Теперь разговор с Лиамом был необходим как никогда. Ей нужны были не утешения, а факты. Она должна была узнать, кем она была, чтобы понять, кем может стать. Потому что теперь, после встречи с Веллорой, она с ужасом и надеждой осознала: её забвение — это не только потеря. Это шанс. Шанс построить всё заново. Без обид, без предубеждений, без того багажа боли, что они успели нанести друг другу. И первый шаг к этому лежал через правду. Какой бы горькой она ни была.