Аделаида

Сон был не просто ярким. Он был физически осязаемым, до боли подробным и не оставлял места для сомнений в своей природе.

Она стояла в Зеркальном зале, но бесконечные чёрные поверхности отражали не её, а их — сплетённые тела, извивающиеся в немом танце страсти. В центре зала на холодном камне лежали они. Он был над ней, его белые волосы падали на лоб влажными прядями, а лицо, обычно искажённое яростью или насмешкой, было теперь искажено иным напряжением — животным, лишённым контроля. Каждая мышца его спины и плеч играла под её скользящими ладонями. Он не целовал её — он пожирал, его губы и зубы оставляли жгучий след на её шее, ключицах, груди, а его руки, сильные и властные, держали её бёдра, диктуя ритм, от которого темнело в глазах и вырывались прерывистые, хриплые стоны, эхом отражавшиеся в зеркалах.

В сонном сознании не было стыда, запретов, памяти о ненависти. Была только всепоглощающая, первобытная потребность. Она отвечала ему с той же дикой силой — впивалась ногтями в его кожу, выгибалась навстречу каждому толчку, её тело не подчинялось и не сопротивлялось. Воздух был густым и пряным, пахнущим потом, кожей и чем-то еще — его силой, его холодом, которые теперь оборачивались невыносимым жаром. И она видела всё — в бесконечных зеркалах их отражения множились, создавая сюрреалистичную картину: десятки Итанов, сжимающих в объятиях десятки её, все они были единым целым в этом безмолвном, яростном соединении. Это было прекрасно и ужасающе.

Проснулась она с резким, громким вдохом, будто вынырнув из глубины. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Вся кожа горела, и низ живота сжимала тугая, ноющая пульсация — эхо наслаждения, теперь превращавшееся в мучительное, физическое неудовлетворение. Ладони были влажными. Она лежала, уставившись в темноту, пытаясь отдышаться, а обрывки сна — ощущение его веса на себе, грубость его дыхания у уха, сильные пальцы, впивающиеся в её кожу — накатывали волнами, заставляя сжиматься внутренности от стыда и дикого, неконтролируемого возбуждения.

Боги, что это было? Безумие. Это чистейшее безумие

Это был не просто сон. Это было потаённое желание её тела, вырвавшаяся наружу тайна с пугающей откровенностью. Теперь, в холодной реальности ночной спальни, это воспоминание жгло её изнутри. Она чувствовала пустоту там, где во сне была полнота. Её тело, её предательское, глупое тело, жаждало продолжения. А разум кричал о безумии. Она вскочила с кровати, сбросила мокрую от пота сорочку и уткнулась лицом в полотенце, смоченное ледяной водой. Это не помогло. Отражение в зеркале было чужим: растрёпанная, с лихорадочным блеском в глазах, с губами, опухшими от призрачных поцелуев. Она провела пальцами по своей шее, почти ожидая увидеть синяки. Их не было. Но кожа помнила. Остаток ночи прошёл в мучительном полу бодрствовании. Каждый раз, когда она начинала погружаться в сон, мозг подбрасывал новые, ещё более откровенные обрывки: его губы в другом месте, его голос, шепчущий что-то похабное на её языке, её собственные руки, скользящие по его спине вниз, ниже...

Она встала на рассвете, разбитая и взвинченная. Единственным спасением казалось действие. Она надела самое простое, закрытое платье и, почти бегом, чтобы заглушить внутренний шум, направилась в библиотеку. Надо было занять голову чем-то, чем угодно, кроме этих образов.

В пустом, предрассветном коридоре она почти столкнулась с ним.

Итан возвращался, судя по виду, с ночного объезда. На нём был плащ, запорошенный мелкой ледяной крупицей, сапоги были грязны. Он увидел её, и его брови чуть приподнялись от удивления. Его взгляд — быстрый, оценивающий, скользнул по ней с ног до головы, задержавшись на её слишком ярких глазах, на плотно сжатых губах, на нервно перебирающих складки платья пальцах. И всё. Этого взгляда, холодного и внимательного, оказалось достаточно. Память сна нахлынула с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Она почувствовала на своей коже тот самый взгляд, но теперь уже не во сне. Она вспомнила, как во сне он смотрел на неё так же, перед тем как...

Щёки её вспыхнули густым румянцем. Она невольно отступила на шаг, спина упёрлась в холодную стену.

— Не спится? — его голос прозвучал низко, слегка хрипло от утренней прохлады.

Она не могла вымолвить ни слова, лишь покачала головой, чувствуя, как этот простой жест выдает всю её внутреннюю дрожь.

Он заметил. Конечно, заметил. Его взгляд стал пристальнее, острее. Он сделал лёгкий, почти незаметный шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними. Воздух, казалось, сгустился, наполнившись невысказанным.

— Или, может быть, слишком хорошо спалось? — он произнёс это тихо, почти интимно, и в его интонации не было насмешки.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать — возразить, обругать его, — но из горла вырвался лишь сдавленный звук. Её тело отреагировало на его близость, на этот намёк, с предательской готовностью, послав новый, стыдный импульс тепла между ног. Это было невыносимо. Он увидел и это. В его серебряных глазах мелькнуло что-то тёмное, мгновенно узнаваемое по сну. Голод. Но он не двинулся дальше. Лишь уголок его рта дрогнул в подобии улыбке, которая не несла в себе ничего доброго.

— Ступай в библиотеку, Аделаида, — сказал он мягко, но так, что это прозвучало как приказ. — Почитай. Попробуй остудить пыл. Сегодня тебе понадобится ясная голова.

И, бросив на неё последний пронизывающий взгляд, он прошёл мимо, оставив её одну в коридоре, дрожащую от стыда, ярости и этого проклятого, всепоглощающего влечения, которое после этой ночи и этого утра уже нельзя было отрицать или списывать на что-то иное.

День тянулся мучительно долго, превратившись в одно непрерывное напоминание о собственном безумии. Каждое занятие — чтение, вышивание, попытка прогуляться — разбивалось о навязчивые обрывки сна.

Он был над ней, его тень закрывала свет... Его губы обжигали кожу у нежного места за ухом, где пульсировала кровь...

— Дура, — яростно ругала себя Аделаида, втыкая иголку в канву так резко, что чуть не уколола палец. — Полная, безнадёжная дура. Это всего лишь сон. Причуда ума от перенапряжения.

Но тело не слушалось разума. Оно помнило. Оно тосковало. Когда она проходила мимо окна, и солнце на мгновение пригрело шею, она вспомнила тепло его дыхания. Когда она взяла в руки тяжёлую книгу, пальцы вспомнили ощущение его мускулистых плеч под тонкой рубашкой. Даже простой акт дыхания казался предательством: вдыхая, она ловила себя на мысли, что ищет в воздухе его запах — холодный, с оттенком дыма и кожи.

«Боже, да что со мной не так»? — мысленно стонала она, бесцельно переставляя книги на полке в библиотеке. — «Это же он. Тот, кто сломал мою жизнь. Кто держал в страхе. Кто играет со мной, как кошка с мышкой. И я... я мечтаю о его руках на себе? Я сошла с ума. Окончательно».

* * *

Обед прошёл в тягостном молчании. Итан сидел напротив, безупречный и отстранённый. Но теперь-то она знала, что скрывается за этой маской. Или думала, что знает. Каждый его взгляд, брошенный будто бы мимоходом, она ощущала своей кожей, как прикосновение. Ей казалось, он видит всё: и её утреннее смятение, и её стыд, и эти постыдные сны. От этого мысли путались ещё сильнее.

«Он просто наслаждается своей властью», — пыталась убедить себя она, когда он, отпив вина, медленно провёл языком по губам, и у неё в животе всё сжалось. — «Тем, что сводит тебя с ума. Не дай ему этого удовольствия. Соберись, чёрт побери»!

Но запретный плод манил. И страх перед предстоящим походом, перед встречей с его матерью, смешивался с этим тлеющим внутри огнём, создавая гремучую, невыносимую смесь. К вечеру напряжение достигло такого накала, что она чувствовала, как будто кожа вот-вот лопнет. Она бродила по пустынным коридорам западного крыла, надеясь, что физическая усталость заглушит внутреннюю бурю.

И нашла его там. Вернее, он нашёл её.

Он стоял в нише у огромного арочного окна, за которым бушевала метель, превращая мир в белое, хаотичное месиво. Он смотрел не в окно, а в темноту коридора, прямо на неё, когда она замерла на повороте. Будто ждал.

— Бегство не помогает, — сказал он тихо. Его голос, обычно такой чёткий и повелительный, сейчас звучал приглушённо, почти устало. — Я пробовал.

Она хотела что-то ответить колкостью, защититься, но слова застряли в горле. Она просто стояла, глядя на него, чувствуя, как вся её ложная бравада тает под этим тяжёлым, понимающим взглядом. Он отошёл от окна. Не спеша. Каждый его шаг отдавался в тишине пустого крыла. Он остановился так близко, что до неё донеслось тепло его тела и тот самый, сводящий с ума запах.

— Ты вся дрожишь, — констатировал он, не протягивая руки, но его взгляд скользнул по её скрещённым на груди рукам.

— От холода, — солгала она, и голос её дрогнул.

— Ври лучше, — он прошептал, и в его гладах не было насмешки. Была та же самая, знакомая ей по снам, тёмная серьёзность. — Ты дрожишь от того же, от чего дрожу я. От этого безумия между нами.

Он поднял руку. Она замерла, ожидая прикосновения, но он лишь провёл пальцем по воздуху в дюйме от её щеки. Электрический разряд прошёл по её коже.

— Я сказал тебе, что мы уходим через неделю, — продолжил он, его глаза не отпускали её. — Но я не сказал, зачем беру тебя. Не для защиты. Не как козырь. — Он сделал паузу, впитывая её смятение. — Я беру тебя, потому что ты — единственный якорь, который у меня остался в этой реальности. Потому что когда я смотрю на тебя, я помню, за что ещё можно сражаться. Помимо мести.

Его слова были похожи на признание. На самое страшное и честное признание, на которое он был способен. И они разрушили последние её защиты.

— Я… я не знаю, кто я для тебя, — выдохнула она, и это была чистая правда. — Заложница. Ученица. Помеха. Или…

— Или, — он закончил за неё, и его голос стал низким, бархатным, полным обещания и угрозы. Его рука наконец коснулась её щеки. Кожа к коже. Холод его пальцев обжёг её. — Ты — маленькая мятежница, которая вломилась в мою крепость не силой, а упрямством. Которая заставила лед треснуть. Которая сейчас смотрит на меня такими глазами, что я забываю о всякой осторожности.

Он наклонился. Его лоб снова коснулся её лба. Закрыв глаза, они стояли так, дыша в унисон, и мир сузился до этого крошечного пространства между их телами, наполненного дрожью, жаром и невысказанной правдой.

— Скажи нет, — прошептал он, его губы в сантиметре от её. — Скажи, и я уйду. Дам тебе эту неделю. Дам тебе выбор.

Но выбора не было. Он исчез в тот момент, когда она увидела его во сне. Исчез в тот миг, когда поняла, что его боль — это не театр, а такая же рана, как и её страх. Она не сказала нет. Она потянулась к нему. Их губы встретились. И это не был поцелуй невинности или любопытства. Это было падение. Столкновение двух голодных, измученных душ. Его поцелуй был властным, требовательным, но в нём не было грубости, которую она ожидала. Была яростная нежность, как будто он пил из неё жизнь и сам давал свою взамен. Его губы двигались над её губами с такой уверенностью и знанием, что у неё подкосились ноги. Он поймал её, прижал к себе, и его язык коснулся её губ, прося входа. Она открыла рот с тихим, сдавленным стоном, и он вошёл, заполняя её горячим, влажным привкусом вина и чего-то сугубо мужского, что было только его.

Он оторвался, чтобы перевести дыхание, его глаза пылали в полумраке.

— Ты уверена? — его голос был хриплым. — Потому что, если мы не остановимся сейчас… я не смогу остановиться вовсе.

Вместо ответа она сама закрыла оставшееся расстояние, поймав его губы своими, и в этот раз её поцелуй был смелее, откровеннее. Она слышала, как он тихо застонал в ответ, и этот звук, полный неподдельной, мужской слабости, заставил её кровь бежать быстрее. Он больше не спрашивал. Его руки обвили её талию, приподняли и в следующее мгновение её спина мягко уперлась в холодную стену рядом с окном. Его тело прижалось к ней всей своей длиной, и она почувствовала его возбуждение — твёрдое, настойчивое, пугающее и невероятно желанное. Его губы покинули её рот, чтобы обжигать поцелуями шею, ключицы, спускаясь ниже, к вырезу платья. Одной рукой он поддерживал её, а другой искал шнуровку на её спине.

— Первый раз? — он прошептал ей в ухо, его дыхание было горячим и неровным.

Она лишь кивнула, не в силах вымолвить слово, охваченная страхом и таким сильным желанием, что всё внутри сжалось в тугой, болезненный узел.

— Я знал, — его голос прозвучал почти нежно, хотя в нём всё ещё бушевала страсть. — Не бойся. Я буду осторожен. Настолько насколько смогу.

Но осторожность была уже невозможна. Когда его рука наконец коснулась обнажённой кожи её груди, а его палец провёл по тугому, чувствительному соску, из её груди вырвался сдавленный крик, смесь шока и невыразимого наслаждения. Он прикрыл её рот своей ладонью, заглушая звуки, пока его пальцы продолжали творить то, о чём она лишь смутно догадывалась по намёкам и снам. Платье сползло с её плеч, затем с талии, и холодный воздух коснулся её обнажённой кожи, но тут же был вытеснен жаром его тела. Его собственная рубашка полетела следом. И тогда она наконец прикоснулась к нему по-настоящему. К горячей, покрытой шрамами коже, к жёстким мышцам живота, к тому месту ниже, где его желание к ней было твёрдым и пульсирующим. Она коснулась, и он резко вдохнул, его глаза закатились.

— Маленькая мятежница… — прохрипел он, целуя её плечо, её грудь, опускаясь ниже, к её животу. — Ты убиваешь меня…

Потом не было больше слов. Были только ощущения. Боль острого, стремительного вторжения, заставившая её вскрикнуть и впиться ногтями ему в спину. Миг растерянности и страха, который тут же сменился нарастающей, незнакомой волной чувств, когда он, замерший внутри неё, начал медленно двигаться. Сначала осторожно, сдерживая себя, но с каждым толчком его контроль таял, как лёд под солнцем. Его движения становились глубже, быстрее, отчаяннее. Он искал её губы, целовал её, шептал что-то хриплое и бессвязное на её языке, а её тело, сначала скованное, начало откликаться, подстраиваться под его ритм, находить своё собственное, дикое удовольствие в этом соединении. Он смотрел на неё, и в его глазах, полных страсти, мелькало что-то ещё — изумление, благодарность, та самая уязвимость, которую он так тщательно скрывал. Это и подтолкнуло её за последний край. Волна накатила внезапно, сокрушительно, вырвав из неё долгий, сдавленный стон и заставив её сжаться вокруг него с такой силой, что он, наконец, потерял контроль. Его собственное рычание было заглушено поцелуем, когда он достиг пика, заполняя её теплом и завершая то, что началось как сон, а закончилось как самая оголённая, пугающая и прекрасная реальность.

Они так и стояли у стены, сплетённые, тяжело дыша, пока метель выла за окном. Потом он бережно снял её со стены, не разнимая их до конца, и опустился с ней на пол, на груду их сброшенной одежды. Он держал её, прижимая к своей груди, его рука гладила её волосы. Долгое время царила тишина, нарушаемая только их постепенно утихающим дыханием. Он первый нарушил её.

— Теперь ты точно моя, — прошептал он, но в этих словах не было триумфа. Было обречённое принятие. — И я твой. Как бы мы ни старались отрицать это. До самого конца.

Аделаида не ответила. Она просто прижалась щекой к его коже, слушая, как бьётся его сердце, и понимая, что ничего уже не будет прежним. Ни для него. Ни для неё. Они перешли грань. И дороги назад не было. Только вперёд — навстречу его матери, его прошлому и их общему, непредсказуемому будущему, которое теперь навсегда было переплетено этой жаркой, болезненной, необходимой близостью.