Аделаида

Аделаида проснулась от того, что солнечный луч упрямо пробивался сквозь щель в тяжелых шторах и падал прямо на ее лицо. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться от навязчивого света, но тут же открыла глаза, когда в памяти всплыли события прошлого вечера. Не просто воспоминания — целая буря ощущений. Она приподнялась на локте, и одеяло соскользнуло с ее плеча. Кожа в том месте, где его пальцы сжимали ее запястье, казалось, все еще хранила память о его прикосновении — не грубом, но властном, полном такой сконцентрированной энергии, что от нее перехватывало дыхание. Он дрожал. Эта мысль вызвала у нее странную, почти головокружительную волну удовлетворения. Не просто злился. А дрожал. От моих слов. От моего прикосновения. От того, что я посмела дотронуться до него с такой фамильярностью.

Она откинула одеяло и встала, подойдя к большому зеркалу в резной раме. Ее отражение было бледным, с лихорадочным блеском в глазах. Она провела пальцами по своей шее, представив на мгновение, что это его пальцы. Он хочет меня. Это осознание пришло не как догадка, а как уверенность, выжженная в ее сознании тем взглядом, что он бросил ей в бальном зале. Взглядом, в котором ярость боролась с чем-то гораздо более темным и непреодолимым.

Он не просто хочет контролировать меня. Он хочет... поглотить. Со всей моей яростью, с моим неповиновением, с моим дерзким языком. Его слабость, которую он так тщательно скрывал под маской ледяного безразличия.

Она улыбнулась своему отражению — медленной, осознанной улыбкой хищницы, выследившей добычу. Он думает, что ведет игру. Что он — охотник, а я — его трофей. Но правила только что изменились, милорд. Теперь охота стала взаимной.

В этот момент в дверь постучали. Вошла горничная с подносом для завтрака. Аделаида не стала дожидаться появления очередного навязчивого подсолнуха. Она повернулась к служанке, и ее голос прозвучал нарочито небрежно, но каждое слово было выверено, как удар шпаги.

— Передай главному садовнику, — сказала она, глядя в окно, — чтобы сегодня в мои покои поставили белые лилии. И скажи лорду Итану — она сделала паузу, давая служанке проникнуться важностью поручения, — что я благодарна за вчерашний урок. Он был весьма поучительным.

Горничная, потупив взгляд, кивнула и поспешила удалиться. Аделаида снова посмотрела на свое отражение.

Пусть гадает, — подумала она с холодным торжеством. Пусть ломает голову, какой именно урок я имею в виду. Тот, что преподнесла я, когда дотронулась до него и назвала ревнивцем? Или тот, что получил он, когда понял, что я не боюсь играть с его огнем?

Она подошла к столу и налила себе чаю. Рука не дрожала. Напротив, она чувствовала невероятную ясность. Игру только что подняли на новый уровень. И она была готова.

* * *

Итан

Итан стоял у того же окна, что и накануне, но сегодняшний солнечный свет, окрашивающий сад, кажется, не нес в себе ни тепла, ни жизни. Он был резким, обнажающим, как прожектор, выхватывающий из тьмы все, что хотелось бы скрыть. Он провел бессонную ночь, и теперь каждый луч буквально резал ему глаза, отзываясь тупой болью в висках. Его мысли были хаотичным вихрем, в центре которого неизменно оказывалась она. Аделаида.

«Она играет со мной».

Мысль была унизительной, от нее сжималось горло.

Он снова и снова переигрывал в голове тот момент в бальном зале. Ее палец, легкий, почти невесомый, скользящий по его губам. Этот жест, одновременно насмешливый и невероятно интимный, обжигал сильнее, чем пощечина.

«Она дотронулась до меня. С вызовом. С презрением. И я...», — он сжал кулаки, чувствуя, как по телу снова пробегает знакомая дрожь — смесь ярости и того самого, запретного возбуждения, которое он тщетно пытался подавить. — «Я отреагировал как мальчишка, у которого впервые украли поцелуй».

Внезапный стук в дверь вырвал его из мучительных размышлений. Вошла горничная, та самая, что прислуживала Аделаиде. Девица выглядела испуганной, чувствуя напряженную атмосферу в кабинете.

— Милорд, — прошептала она, опускаясь в реверанс. — Миледи просила передать...

Итан медленно повернулся, и его взгляд, тяжелый и безразличный, заставил девушку замолчать на полуслове.

— Говори.

— Она... она просила принести в ее покои белые лилии. И... — горничная заколебалась, — и передать вам, что благодарна за вчерашний урок. Он был... поучительным.

Наступила тишина, такая густая, что в ней можно было задохнуться. Итан не шевелился, но по его скулам пробежала тень. Белые лилии. Цветы траура. Цветы невинности, которую он пытался осквернить. Или... цветы чистоты, которую она намекала, что он не способен запятнать? И этот «урок»... Каждый слог в этом слове был отравленной иглой. Он сделал шаг к горничной, и та инстинктивно отпрянула.

— Передай миледи, — его голос был тихим, почти ласковым, и оттого бесконечно опасным, — что цветы будут доставлены. И что я рад, что наш взаимный обмен мнениями был для нее столь плодотворным.

Когда дверь за ней закрылась, он резко развернулся и с силой ударил кулаком по дубовой столешнице. Глухой удар отдался эхом в тишине кабинета. Она насмехается над ним. Она не просто переняла его тактику — двусмысленность, психологические уколы, символизм. Она обратила ее против него самого, сделав оружием в своей руке. Но самое страшное, самое унизительное и невыносимое было не в этом. Самое страшное было в том, что его это заводило до потери пульса. Ее дерзость, ее острый ум, ее готовность бороться с ним на равных, рискуя всем, — все это разжигало в нем огонь, с которым он не знал, что делать. Огонь, который был сильнее гнева, сильнее жажды мести. Огонь желания.

«Она права», — это признание жгло его изнутри. — «Я ревновал. Не к тому ничтожному оруженосцу. Я ревновал к ее вниманию. К ее улыбке, которую она ему подарила. К тому свету, что вспыхнул в ее глазах, когда он шептал ей свои глупые комплименты».

Он подошел к графину с вином, но не стал наливать. Рука все еще дрожала от ярости и невысказанного напряжения.

«Нет», — подумал он, глядя на свое искаженное отражение в темном стекле графина. —«Так продолжаться не может».

Она подняла ставки. Теперь его ответ должен быть сокрушительным. Он должен атаковать не ее гордость. Он должен атаковать ее душу. Ее самые потаенные, самые темные желания. И на этот раз он не отступит. Он заставит ее просить. Умолять. Он заставит ее сгореть в том самом огне, который она так самоуверенно разожгла.

* * *

Аделаида

Тишина библиотеки была обманчивой. Аделаида устроила себе импровизированный штаб в самом дальнем ее углу, за массивным столом из черного дерева, на котором громоздились стопки фолиантов. Она погрузилась в изучение трактатов — не по этикету или вышиванию, а по психологии власти, истории интриг и методам контроля, которые использовали великие правительницы прошлого. Каждая страница была потенциальным оружием в ее арсенале.

«Манипуляция начинается с понимания истинных желаний объекта», — гласила одна из строк. Аделаида задумалась, проводя пальцем по пожелтевшей бумаге. Что же он хочет на самом деле? Контроля? Да. Но не только. Она вспомнила его глаза в бальном зале. Признания.

Именно в этот момент она услышала его шаги. Они были бесшумными, но она научилась чувствовать его приближение — по легкому движению воздуха, по напряжению, которое возникало в пространстве еще до его появления. Она не стала прятать книгу или делать вид, что занята чем-то иным. Напротив, она отложила трактат о методах допроса эпохи Инквизиции и подняла на него взгляд, когда он остановился в проходе между стеллажами.

— А, милорд, — ее голос прозвучал непринужденно, словно они встретились на светском рауте. — Как своевременно. Я как раз читала о методах контроля, которые использовали древние правители. — Она медленно провела рукой по корешкам книг на столе. — Такие изощренные. Прямо как ваши подсолнухи. Такое тонкое, почти поэтичное напоминание о том, кто здесь хозяин.

— И какие же выводы ты сделала, моя жена?

Аделаида поднялась из-за стола. Ее движения были плавными, уверенными.

— Что самый эффективный контроль, — начала она, останавливаясь так близко, что могла видеть мельчайшие детали его лица — легкую тень усталости под глазами, напряженную линию губ, — это не грубая сила. А создание иллюзии выбора. — Она сделала паузу, давая словам проникнуть в него. — Когда жертва сама, добровольно, шаг за шагом, идет в приготовленную для нее ловушку, свято веря, что каждое ее решение — это акт ее собственной свободной воли.

Она была теперь совсем рядом. Ее дыхание касалось его кожи. Она видела, как сузились его зрачки, уловив движение. Его тело напряглось, готовое либо к атаке, либо к защите.

— Но вы, кажется, забыли одну важную вещь, милорд, — она прошептала, и ее губы искривились в легкой, насмешливой улыбке.

Ее рука медленно поднялась, повторяя жест из бального зала. Пальцы замерли в сантиметре от его щеки. Она не касалась его, но ощущала исходящее от его кожи тепло. Он замер, затаив дыхание, все его существо было сосредоточено на этом несостоявшемся прикосновении. Мускул на его скуле дернулся.

— Чтобы поймать кого-то в такую ловушку, — ее шепот был едва слышен, — нужно самому находиться внутри нее. Не так ли?

Она видела борьбу в его глазах. Желание схватить ее руку, прижать ее к себе, заставить замолчать своим ртом. И одновременно — ярость от того, что она снова диктует условия, снова дергает за ниточки. И тогда, прежде чем он успел среагировать, она опустила руку и плавно отступила на шаг, разрывая напряженное поле между ними.

— Жаль, — она снова села за стол и взяла книгу, делая вид, что возвращается к чтению. — Кажется, сегодня вы не в настроении для дальнейших уроков.

Она не смотрела на него, но чувствовала его взгляд на себе — горячий, тяжелый, полный невысказанной ярости и чего-то еще, что заставляло ее сердце биться чаще. Через мгновение он развернулся и ушел, его шаги на этот раз были громкими и резкими, эхом отдаваясь под сводами библиотеки.

* * *

Итан

Итан решил, что пришло время для ответного удара. Он послал служанку за Аделаидой, приказав ей явиться в галерею портретов его предков. Место было выбрано не случайно — здесь витали тени его крови, его наследия, всего того, что делало его тем, кем он был. Когда она вошла, он не повернулся. Он стоял перед огромным полотном, изображавшим его прабабку, леди Моргану. Художник передал ее жестокую красоту с пугающей точностью — холодные серые глаза, высокомерный изгиб тонких губ, пальцы, сжимающие рукоять кинжала с такой естественностью, словно он был продолжением ее руки.

— Ты интересовалась методами контроля, — начал он, его голос был ровным и бесстрастным, словно он читал лекцию. — Моя прабабка, леди Моргана, была в этом искусстве непревзойденным мастером. — Он наконец повернулся к Аделаиде. Ее лицо было внимательным, но в глазах он читал все ту же готовность к бою. — Она понимала, что настоящая власть — это не в физическом обладании. Это в обладании разумом. Волями. Душами. Говорят, она могла заставить человека предать самого себя одним лишь взглядом.

Аделаида медленно подошла ближе, ее взгляд скользнул по портрету, изучая его с интересом.

— Она выглядит как женщина, которая до дрожи боялась потерять то, что никогда ей по-настоящему не принадлежало. Такой фанатичный контроль обычно исходит из глубочайшей неуверенности. Не так ли?

— Она ничего не боялась, — резко, почти срываясь, парировал Итан. Ее способность видеть суть, докапываться до самой сущности, выводила его из себя.

— Все боятся, — она повернулась к нему, и ее глаза встретились с его. — Даже вы. — Она сделала шаг вперед. — Вы боитесь, что однажды я перестану реагировать. Перестану злиться. Перестану играть в ваши игры. И тогда вы останетесь наедине с единственным, чего действительно боитесь — с самим собой. С тем мальчиком, которого когда-то предали.

Его рука молниеносно выстрелила вперед, схватив ее за подбородок. Но жест был не грубым, не причиняющим боли. Его пальцы сжимали ее кожу с такой интенсивностью, словно он пытался через это прикосновение дотянуться до самой ее сути, до той частицы, что позволяла ей видеть его насквозь.

— Ты думаешь, что поняла меня? — его голос был хриплым шепотом, полным сдерживаемой бури. — Ты, которая провела в этом замке всего несколько месяцев? Ты, которая ничего не знает о том, через что мне пришлось пройти?

— Я понимаю, что мы похожи, — ее дыхание смешалось с его. Она не пыталась вырваться. Ее глаза, широко раскрытые, не отводились от его лица. — Мы оба прячемся за стенами. Ты — за властью и коллекцией. Я — за гневом и неповиновением. — Ее губы приоткрылись. — Интересно, что случится, если эти стены рухнут? Освободимся ли мы? Или уничтожим друг друга?

Он потянулся к ней, его голова склонилась, стирая расстояние между ними. Он был готов забыть о мести, о контроле, о прошлом и будущем. Готов был признать свое поражение, свою одержимость, все что угодно, только бы... И в этот самый момент, когда его губы были в сантиметре от ее, она мягко, но неумолимо положила свою руку на его, все еще сжимающую ее подбородок, и высвободилась из его хватки. Она отступила на шаг, ее грудь высоко вздымалась, но в глазах не было страха. Была печаль? Или разочарование?

— Кажется, — ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки, — леди Моргана была не совсем права. Иногда физическое обладание — это единственный способ, который остается тем, кто не способен на большее. На настоящее завоевание.

Она повернулась и вышла из галереи, оставив его одного перед холодным, насмешливым взглядом прабабки. Воздух вокруг него звенел от невысказанных слов, от нереализованного желания, от ярости, направленной на самого себя. Он проиграл снова. Потому что она была права. Он пытался взять силой то, что можно было завоевать только добровольной возможностью. И эта возможность должна была быть взаимной.