Ее первое утро в качестве «собственности» началось не с птичьего щебета за окном, а с резкого стука в дверь. Не слуги с серебряным подносом и кофе, а двух бесстрастных горничных с одинаковыми, лишенными эмоций лицами.

— Лорд Итан распорядился перевести вас в другие покои, леди, — объявила одна из них, не глядя ей в глаза. — Поближе к его апартаментам. Пожалуйста, соберите ваши вещи. Мы подождем.

Холодок пробежал по спине Аделаиды. Это не было наказанием в привычном смысле. Это было стратегическим ходом. Укромная комната в дальнем крыле замка была символом ее незначительности. Теперь же он вписывал ее в самое сердце своей территории, под прицел своих серебряных глаз. Пока она механически складывала свои скудные пожитки, разум лихорадочно работал: была ли это попытка усилить контроль или же странное, вывернутое наизнанку признание в том, что она стала для него интересна? И какой из этих вариантов был страшнее?

Новые апартаменты были роскошной тюрьмой. Просторные, с высокими потолками, залитые утренним светом, они поражали своим убранством. Но даже здесь, среди позолоты и шелка, царила его всепроникающая аура — холодная и подавляющая. Воздух был неподвижным и густым, словно сама комната впитывала в себя все звуки и эмоции, оставляя лишь ледяную пустоту. Аделаида подошла к окну, надеясь увидеть хоть что-то, кроме бесконечных мрачных башен и туманных гор на горизонте. Ее внимание привлекло движение внизу, в саду. Две фигуры. Она узнала его сразу - по осанке, по темным волосам. Итан. А рядом с ним — женщина в платье цвета алой зари. Она что-то говорила, смеясь, и положила руку ему на рукав. Знакомый, интимный жест. Итан не отстранился. Напротив, он склонил голову, словно ловя каждое ее слово, и его профиль, обращенный к женщине, казался менее суровым. В груди у Аделаиды что-то едко кольнуло. Ревность? Нет, это было нечто иное, более простое и яростное - гнев. После вчерашнего спектакля с Джонатаном, после его слов о «собственности», он сам позволял себе подобную фамильярность? Это был двойной стандарт, настолько очевидный, что это било по ее самолюбию сильнее любой угрозы. Она резко отошла от окна, не в силах больше смотреть на эту картину. Война, значит? Хорошо. Она готова.

Истерично-вежливый голос горничной прервал ее мысли

— Леди Аделаида, портной прибыл для примерки свадебного платья. Лорд Итан настаивает, чтобы все было идеально к церемонии послезавтра.

Послезавтра. Словно обухом по голове. Свадьба, которая казалась далекой абстракцией, вдруг обрела пугающую реальность. И образ смеющейся женщины в алом платье в саду стал для этой реальности ядовитым фоном. Когда портной с помощниками зашел в комнату, неся рулоны шелка и кружева, Аделаида стояла посреди комнаты, прямая и холодная, как ледяная статуя.

— Леди, если вы позволите, мы начнем с…

— Нет, — ее голос прозвучал тихо, но с такой стальной ноткой, что портной замолчал, раскрыв рот. — Сначала передайте вашему господину. Скажите ему, что я желаю видеть его. Сейчас. Прежде чем я надену хоть один из этих кусков ткани.

Слуги переглянулись в ужасе. Просить, нет, требовать присутствия Повелителя? Это было неслыханно. Аделаида повернулась и снова подошла к окну. Женщина в алом уже ушла, но Итан все еще стоял там же, словно ожидая чего-то. Или кого-то.

— Идите, — не оборачиваясь, бросила она через плечо. — И передайте слово в слово. Я жду.

Она не знала, что будет дальше. Но она знала, что не намерена надевать платье, пока он не даст ей объяснений. Или пока она сама не сорвет с него эту маску ледяного спокойствия. Игра начиналась, и Аделаида только что сделала свой первый, отчаянный ход.

* * *

Дверь в ее покои отворилась без стука ровно через пять минут. Он вошел так же бесшумно, как тень, заполнив собой пространство комнаты. Итан был безупречен в своем темном камзоле, и на его лице читалось лишь легкое, язвительное любопытство.

— Мои слуги передали, что у моей невесты случилась истерика по поводу гардероба, — произнес он, останавливаясь в нескольких шагах от нее. Его взгляд скользнул по разложенным тканям, а затем вернулся к ней, холодный и насмешливый.

— Я надеюсь, фасон вас не устраивает? Или цвет? Может, вы предпочли бы что-то… алое?

Аделаида не дрогнула. Она встретила его взгляд, чувствуя, как гнев придает ей силы.

— Я предпочла бы честность, милорд. Или это слишком роскошное желание для коллекционера сердец?

Его бровь едва заметно поползла вверх.

— Честность? Кажется, вы требуете от меня того, чего не можете предложить сами. Ведь ваше присутствие здесь — результат политической лжи вашей семьи.

Аделаида делает шаг вперед.

— Я не говорю о политике. Я говорю о вчерашнем вечере. Вы унизили человека, который проявил ко мне обычную вежливость, заявив о своих правах «собственности». А сегодня я вижу, как вы сами позволяете фамильярности со стороны дамы в алом платье. Вы либо лицемер, милорд, либо ваши правила действуют только в одну сторону.

Итан издает короткий, сухой смешок.

— А, так вот о чем речь. Ревность? Как трогательно. Леди Вивьен — старый друг. И ее жесты ровным счетом ничего не значат.

— Как и мои, я полагаю? Или, может, вы считаете, что мое сердце должно трепетать только от одного вашего взгляда, в то время как ваше… ваше сердце, если оно у вас вообще есть, свободно для «старых друзей»?

Он внезапно сомкнул дистанцию, оказавшись так близко, что она почувствовала исходящий от него холод.

— Осторожнее с догадками о моем сердце, Аделаида. Вы играете с огнем, о природе которого не имеете понятия. Леди Вивьен не представляет для меня ровно никакой угрозы. В отличие от вас.

— Потому что я задаю неудобные вопросы? Потому что я отказываюсь молча принимать ваши двойные стандарты? Вы хотели тихую собственность, милорд, но ошиблись в выборе. И теперь вам придется иметь дело с последствиями.

На его губах заиграла та самая опасная, язвительная улыбка, которая одновременно пугала и притягивала.

— Последствия? Милая моя, вы даже не представляете, какими могут быть последствия. Вы требуете моего внимания — вы его получили. Полностью и безраздельно. С этого момента ни одна складка на вашем платье, ни одна мысль в вашей голове не ускользнут от меня. Вы хотели войны? Поздравляю, вы ее начали. Надеюсь, вы готовы к осаде.

Он медленно, почти с нежностью, провел пальцем по линии ее щеки. Она вздрогнула от прикосновения, но не отпрянула.

— А теперь, раз уж я здесь… Примерьте платье. Я хочу видеть, во что будет одета моя главная проблема на нашей свадьбе.

С этими словами он развернулся и вышел, оставив ее с бешено бьющимся сердцем и твердой уверенностью: их брак не будет ни спокойным, ни скучным. Это будет дуэль, где ставка — ее свобода, а приз — его неприступное сердце.

* * *

После ухода Итана и мучительной примерки свадебного платья — тяжелого шелкового савана, расшитого жемчугом, будто слезами, Аделаиде потребовался воздух. Она вышла в сад, тот самый, где несколькими часами ранее видела Итана с той женщиной. Воздух был прохладен и с ароматом ночных цветов, которые, казалось, цвели здесь вопреки всем законам природы. Она бродила по запутанным дорожкам, пытаясь привести в порядок мысли, выстроить хоть какую-то оборону против мужа-загадки. И тут она увидела ее. Та самая женщина в алом, сидевшая на каменной скамье у фонтана. Вблизи она была еще прекраснее - зрелая, уверенная в себе красота, в которой было что-то хищное. Ее глаза, цвета темного меда, с насмешкой рассматривали Аделаиду.

— Ну, конечно, наша юная невеста, — ее голос был сладким, как мёд, и таким же вязким. — Пришла осмотреть свои будущие владения? Выглядишь потерянной, дитя мое.

Аделаида остановилась, сжимая складки платья.

— Я просто вышла подышать воздухом. И предпочитаю, чтобы меня не называли «дитя мое».

— О, простите. Прямолинейность. Как мило. Итан, кажется, нашел себе живую игрушку. — Она откинулась на спинку скамьи, ее взгляд скользнул по Аделаиде с ног до головы. — Меня зовут Вивьен. И я думаю, нам стоит поговорить по душам, раз уж мы… делим одного и того же мужчину.

Слова повисли в воздухе, отравляя его. Аделаида почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Что вы имеете в виду? — ее собственный голос показался ей чужим.

— Ну, будем откровенны, милая, — Вивьен томно взмахнула веером. — Брак с тобой — это для вида. Для политики. Для союза. Но у такого мужчины, как Итан, есть потребности. Физические. И он человек привычки. Он не любит менять… обстановку. — Ее взгляд на секунду стал отстранённым, будто она вспомнила кого-то другого на своём месте. — Я ублажаю его уже много лет. И буду ублажать и после вашей пышной церемонии.

Каждое слово было ударом хлыста. Аделаида представила его руки на этой женщине, его губы… Она сглотнула комок ярости и унижения. Он смел говорить ей о «собственности», пока у него была… это.

— Я понимаю, тебе нужно время, чтобы это принять, — «участливо» продолжила Вивьен, видя ее бледность. — Но поверь, так будет лучше для всех. Не пытайся занять в его сердце место, которое тебе не принадлежит. Ты здесь для галочки. А я — для удовольствия. Запомни это, и мы поладим.

Аделаида выпрямилась во весь рост. Глаза ее горели ледяным огнем.

— Благодарю за «откровенность», мадам. Но я не интересуюсь устройством гарема моего будущего мужа. И если у него есть ко мне вопросы, он может задать их мне лично. А вам я советую не переоценивать свою значимость. Политические союзы, как и любовницы, имеют свойство заканчиваться.

Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и ушла, не позволяя себе ни малейшей дрожи в спине. Ярость придавала ей сил. Но глубоко внутри, под слоем гнева, шевелилась жгучая, колющая боль. Боль, которую она ни за что не показала бы ни Вивьен, ни ему. Аделаида влетела в свои покои, захлопнув дверь с такой силой, что по стене пробежала трещина в изысканной лепнине. Она прислонилась к деревянной панели, словно ее ноги подкосились, и медленно сползла на пол, не в силах сдержать дрожь, пробивавшуюся сквозь броню гнева. Гнев испарился, оставив после себя лишь горький осадок унижения и щемящую, физическую боль под ложечкой. Слова Вивьен, ее сладкий, ядовитый голос, ее снисходительная улыбка — все это крутилось в голове, смешиваясь с образом Итана в саду.

«Он не любит менять обстановку». Значит, она, Аделаида, была всего лишь новой, нежеланной мебелью в его замке, в то время как настоящая хозяйка продолжала править бал в его постели. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить другую боль — тоски по дому. По отцу, который с таким облегчением выдал ее замуж; по старой, скрипучей лестнице в их родовом поместье; по запаху яблочного пирога, который пекла старая кухарка; по простому звуку своего имени, произнесенного без этого леденящего презрения или сладкой жалости. Здесь все было чужим: чужие стены, чужие лица, чужой муж... и его любовница. Слезы, наконец, хлынули, но даже они казались частью проклятия этого места. Они текли по ее лицу, но не приносили облегчения, а жгли кожу ледяной солью, будто сам воздух в этой комнате высасывал из них всё тепло и искренность.

Она позволила себе несколько минут тихих, яростных слез, а затем с силой вытерла их. Нет. Они не увидят ее сломленной. Если она — всего лишь пешка в его игре, то будет самой холодной и непредсказуемой пешкой на всей шахматной доске. В столовой он уже ждал ее. Итан восседал во главе длинного стола, и в свете канделябров его черты казались еще более отточенными и неприступными.

— Леди Аделаида, — произнес он, его серебряный взгляд сразу же уловил ее неестественную собранность. Он искал в ее глазах следы гнева, вызова, слез — всего, что он видел в них ранее. Но нашел лишь лед.

— Милорд, — она сделала безупречный, формальный реверанс и заняла свое место, не глядя на него.

Натянутая тишина повисла между ними, нарушаемая лишь звонком приборов. Он попытался завести разговор.

— Вы сегодня напоминаете прекрасную статую, леди Аделаида. Холодную, идеальную и безмолвную. Неужели мое общество настолько оледенило ваш язык?

— О, простите, милорд. Я просто стараюсь соответствовать общему антуражу. Ваш замок научил меня ценить... тишину.

— Тишина бывает разной. Ваша - звенящая. В ней слышны отголоски невысказанных мыслей. И они, признаюсь, звучат куда интереснее светской беседы.

— Как польстило бы мне ваше признание, если бы я искала вашего одобрения. Но, увы, я всего лишь стараюсь не нарушать гармонию этого места. Вы же цените, когда все ведут себя предсказуемо и знают свое место, не так ли?

— Предсказуемость — удел скучных людей. А вы, к моему удивлению, оказались совсем не скучны. Эта новая маска... она вам почти идет. Но глаза выдают вас. В них все те же бури.

— Вы ошибаетесь. Бури утихают, когда понимаешь тщетность борьбы с неподвижными скалами. Я просто приняла рельеф местности.

— Не верю. Скалы тоже могут сдвинуться с места. Под давлением. Или под влиянием... тепла. Мне вдруг стало интересно, что потребуется, чтобы растопить этот конкретный лед.

Она встречает его взгляд, и на мгновение в ее ледяной маске появляется трещина, обнажая стальной блеск насмешки.

— Возможно, вам стоит обратиться к другим источникам тепла, милорд. Уверена, в вашем распоряжении их достаточно. А я не намерена тратить энергию впустую.

Она встает, ее темное платье шуршит по каменному полу.

— Если вы разрешите, я удалюсь. Полагаю, у вас есть куда более... увлекательные способы провести вечер.

* * *

Итан

Не дожидаясь ответа, она развернулась и ушла, оставляя его за столом в одиночестве. Но на этот раз в воздухе витает не просто напряжение — в нем есть едва уловимый заряда вызова, который заставляет его пальцы снова сомкнуться вокруг бокала. Игру в молчаливое пренебрежение она только что обратила в искусство, и он, против своей воли, был восхищен. Дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком, который прозвучал в тишине столовой громче любого хлопка.

Итан остался сидеть во главе стола, в опустевшей комнате, где свечи теперь отбрасывали не элегантные, а тревожные и удлиненные тени. Его пальцы все еще сжимали ножку хрустального бокала. Он посмотрел на свое отражение в темном вине — искаженное, размытое.

«...другие источники тепла». Эта фраза висела в воздухе, ядовитая и точная, как удар шпагой. Она не кричала, не упрекала его в лицо в стиле покинутой жены. Нет. Она вплела свое знание о Вивьен в разговор с таким изящным презрением, что он, мастер словесных дуэлей, был на мгновение обезоружен. Он резко поднялся с кресла, отбросив его назад с глухим стуком. Тишина, которую он якобы так ценил, внезапно давила на уши. Он подошел к камину, где догорали поленья, и почувствовал исходящий от огня жар. Растопить лед. Слова, брошенные им в порыве, теперь обрели зловещий вес. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, лишенной всякой теплоты.

Охота. Да, это была охота. Но не на сердце — этот орган он умел забирать быстро и эффективно. Это была охота на душу, на ум, на ту самую непокорную искру, что делала ее не очередной покорной невестой, а... Аделаидой. Он смотрел, как язык пламени пожирает очередное полено, и думал о ее глазах — двух озерах изо льда, в глубине которых бушевали обещанные им бури. Она думала, что, надев маску безразличия, защитилась. Она не понимала, что тем самым только бросила ему вызов, который он не мог и не хотел игнорировать. Юная девушка, которую ему навязали как политическую необходимость, внезапно превратилась в самую сложную и интригующую загадку за последние десятилетия. И мысль об этом была одновременно невыносимой и пьянящей. Он не чувствовал, как лёд под его ногами уже треснул. Он медленно разжал пальцы, которых не замечал сжатыми в кулак.

— Что ж, моя невеста, — тихо прошептал он в пустоту комнаты. — Играем.

Словно повинуясь некоему внутреннему импульсу, который был сильнее доводов рассудка, он вышел из столовой и направился по коридору к ее покоям. Он не стучал. Он просто вошел, как и подобает хозяину, входящему в свои владения. Аделаида стояла у окна, в котором уже отражались ночные звезды. Она услышала шаги и обернулась. На ее лице не было ни страха, ни удивления — лишь та же самая усталая, ледяная маска.

— Мы не договорили за ужином, — его голос прозвучал в полумраке комнаты. Он приближался к ней неспешно, как хищник. — Вы забыли самую интересную часть нашего диалога. Про... другие источники тепла.

Она не отступила, когда он оказался в паре шагов от нее.

— Я ничего не забыла, милорд. Я просто решила, что эта тема не заслуживает обсуждения.

— А я считаю иначе.

Он сделал последний шаг, сократив дистанцию до нуля. Они стояли так близко, что она чувствовала исходящий от него холод и запах полыни, а он — легкое дрожание ее ресниц, которое она тщетно пыталась скрыть. Его дыхание коснулось ее губ.

— Потому что за этой темой скрывается нечто куда более интересное. Ревность.

Аделаида попыталась отшатнуться, но он схватил ее за запястье — не больно, но неотвратимо, не позволяя бежать.

— Я не ревную, — выдохнула она, глядя куда-то в область его подбородка.

— Лжешь, — его шепот был обжигающим. Он наклонился еще ближе, его губы оказались в сантиметре от ее уха. — Она сказала тебе, что делит со мной постель. И тебя передернуло от отвращения. Или... от чего-то другого?

Она замолчала, чувствуя, как предательский жар разливается по щекам. Он видел ее насквозь.

— И теперь этот яд отравляет тебя изнутри, — продолжал он, его голос стал тихим, почти ласковым, и от этого было еще страшнее. Он отпустил ее запястье и медленно провел пальцем по линии ее скулы, заставляя ее вздрогнуть. — И самый забавный парадокс, моя дорогая, в чем, хочешь знать?

Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. Его серебряные глаза в полумраке горели колким, пронзительным светом.

— Неужели ты успела влюбиться в того, кого видишь перед собой? В человека, который, как ты сама сказала, не стоит ни капли твоего внимания? В того, кто для тебя — всего лишь чудовище, достойное лишь твоего ледяного презрения?

Он не ждал ответа. Его слова повисли в воздухе, жгучие и ядовитые. Казалось, наступила та самая звенящая тишина, о которой он говорил. Но длилась она лишь мгновение. Аделаида резко, со всей силы, оттолкнула его от себя. Ее лицо, секунду назад бледное, залилось краской возмущения.

— Влюбиться? — ее голос прозвучал не громко, но с такой ледяной, режущей яростью, что, казалось, воздух покрылся инеем. — Влюбиться в вас?

Она отступила на шаг, ее грудь высоко вздымалась, а в глазах плясали черти презрения, которых он в ней еще не видел. И тогда она рассмеялась. Это был не веселый, а горький, язвительный, почти истеричный хохот, полный самого настоящего отвращения.

— Боже правый, милорд, какое же у вас... чудовищное самомнение! Вы действительно считаете, что несколько дней в вашем обществе, полные угроз, унижений и откровенной мерзости, способны пробудить в ком-либо что-то, кроме омерзения? — Она вытерла тыльной стороной ладони щеку, там, где он к ней прикоснулся, будто стирая грязь.

— Вы демонстрируете мне свою любовницу, обращаетесь со мной, как с вещью, дышите мне в лицо с видом собственника, и после этого ожидаете, что я буду смотреть на вас с обожанием? Вы либо безнадежный глупец, либо избалованы страхом окружающих.

Она выпрямилась во весь рост, ее фигура в темном платье казалась внезапно огромной и наполненной силой.

— Нет, лорд Итан. То, что вы видите — не ревность. Это брезгливость. И если я и смотрю на вас пристально, то лишь потому, что пытаюсь разглядеть в этом чудовище хоть крупицу человека, чтобы понять, с кем мне придется делить кров. И пока что, уверяю вас, мои поиски тщетны».

Она указала рукой на дверь. Ее голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемой ярости.

— А теперь прошу вас, оставьте меня. Ваше общество, как и ваши «источники тепла», вызывает у меня лишь одно желание — вымыться.

— Спокойной ночи, моя разгневанная невеста. Надеюсь, твои сны будут такими же яростными, как и твое пробуждение.

Дверь закрылась. Аделаида осталась стоять, вся дрожа от невысказанного гнева. Она стреляла из всех орудий, а он... он лишь отряхнулся, как от назойливого дождя.

Он шел к своим покоям, все еще улыбаясь.

— Какая находка, - думал он с холодным восторгом коллекционера, нашедшего редкий экземпляр.

Он наслаждался ее яростью, ее силой, ее непримиримостью. Он еще не понимал, что настоящая опасность начинается не тогда, когда тебя ненавидят, а когда твой противник начинает тебя по-настоящему интересовать. Игра все еще казалась ему забавой. Он не чувствовал, как лёд под его ногами уже треснул.

Ирония ситуации была в том, что он, существо, читающее чужие сердца, был слеп к тому, что происходило в его собственном. Он и представить не мог, что уже стоит на краю пропасти, сам того не замечая.