События, меняющие историю, всегда начинаются в самых очевидных местах. Люди, стоящие во главе этих событий, редко выделяются из толпы.

В самом центре Москвы, в нескольких километрах от Кремля, в сотнях метров от Министерства иностранных дел и в десятке метров от Регистратуры проходило собрание, одновременно похожее на клуб по интересам, психологический семинар и несанкционированный митинг.

Полутемное пространство бара «Совиное гнездо» осталось наверху; дверь его была закрыта за последним приглашенным. Несколько десятков ног прогрохотали, процокали и простучали по кованым ступеням в сторону подвального этажа, где их обладатели разместились на креслах, стульях или прямо на полу, подложив для удобства подушки, вокруг блондинки в строгих очках. Она представилась Анной и начала говорить.

С каждым ее словом – невероятным, фантасмагоричным, похожим на часть роли какого-то книжного персонажа – мир вокруг приглашенных менялся, плавился, безвозвратно теряя привычные с детства истины и законы. Более ничего не было абсолютным – все относительным; более ничего не было верным – ни самые глубокие исторические знания, ни физические правила, ни психология, ни даже цвет вечернего неба, любопытно заглядывающего в узкие подвальные окошки под потолком.

Это должно было вызвать отторжение, панику, даже агрессию; как еще может реагировать человек, только что узнавший, что и страна, и история, и даже само определение человека в реальности представляют собой нечто совершенно иное? Это должно было как минимум спровоцировать недоверие, возможно, даже сарказм – все эти рассказы про то, кого на самом деле пыталась преследовать Инквизиция и почему Гитлер обладал таким невероятным влиянием на людей; что такое Возможность и почему за нее приходится платить; как с этим жить и почему об этом никому нельзя рассказывать.

Это должно было поднять шум и гам, вынудить людей подняться со своих мест и уйти, смеясь над глупыми сказками…

Но все молчали. Молчали и слушали, а на лицах постепенно, медленно, будто прорываясь сквозь толщу стереотипов и вранья, расцветало понимание.

Дело было даже не в том, что каждый из присутствующих получил свою порцию адреналина и страха в момент осознания своей Возможности; не в том, что жизнь уже убедила их в существовании нереального; не в том, что они уже, идя сюда, знали или догадывались; и даже не в том, что это 21 век, воспитанный на компьютерных монстрах и супергероях…

Просто от Анны, стоявшей в центре, как будто исходили особые волны: они не убеждали, они подтверждали то, что каждое ее слово – правда. Ни один человек не усомнился в ее рассказе; так веришь преподавателю химии, когда она на твоих глазах превращает жидкое в пар. Просто принимая, что это немыслимое действительно существует в природе.

– Я Учитель, – ровно сказала молодая женщина после того, как вкратце объяснила пришедшим, что же с ними происходит. – Это моя Возможность. Я могу объяснять так, чтобы люди понимали и принимали. Я вижу Возможности каждого из вас. И ни одна Возможность не повлияет на меня. Я, как бы это сказать… неуязвима для их воздействия.

– А плата? – спросил кто-то с задних рядов.

Анна сняла очки и грустно улыбнулась, окидывая зал расфокусированным взглядом.

– Я обязана помогать, рассказывать и обучать, – сказала она. – Если я не выполняю своих обязанностей и не использую Возможность, я слепну. Я пробовала, и не раз. Потом зрение возвращается, но с каждым разом все хуже и хуже. Я решила больше не рисковать.

– А есть еще такие же, как Вы? – подала тихий голос совсем молодая девочка, лет четырнадцати, не больше.

Анна кивнула, возвращая очки на место.

– Учителя существуют в каждой стране. Иногда даже не по одному Учителю. В России нас четверо. Учитель – единственная Возможность, которая всегда была неизменной, у кого бы ни появлялась. Хотя изучить ее так и не удалось. Лао-цзы, Конфуций, Шекспир, Омар Хайям… Чаще всего мы становимся поэтами или писателями, иногда – преподавателями или философами. Впрочем, – женщина улыбнулась, – далеко не все из нас гении. Это уже отдельный дар.

Она вернулась к рассказу о Возможностях и последствиях, машинально прогуливаясь по залу. Высокая брюнетка позади нее, отложившая в сторону свои обязанности барменши, с мягкой улыбкой следила за ее перемещениями.

– Она меня пугает, – тихо сказала молодая девушка рядом с Настей. Не дождавшись ответа от нее, девушка повернулась к соседу справа. – Вас она не пугает?

– Кто? – не понял мужчина – шаблонный интеллигент с аккуратной бородкой.

– Ну эта, в татуировках, – кивнула разговорчивая гостья. – Смотрит так хмуро. На смерть похожа.

– Ну, если я правильно понял, мы все скоро будем с татуировками, – равнодушно отозвался тот и снова переключился на Анну.

Настя, невольная слушательница этого разговора, улыбнулась. Она уже успела познакомиться со «Смертью» перед собранием и знала, что Кара человек исключительной, даже удивляющей вежливости и к тому же всегда готова помочь «альтернативным людям». Это было первое, что барменша сказала Насте, пожав ее руку: «Если тебе что-то понадобится, в любое время дня и ночи… Если что-нибудь произойдет и ты не сможешь с этим справиться, я буду рада оказать тебе любую помощь. Просто будь любезна прийти сюда. В «Совином гнезде» всегда есть кто-то, кто сможет все исправить».

Чуть позже она добавила еще кое-что: «Я не представляю, что ты испытала из-за своей Возможности. И не знаю, что еще испытаешь. Но, пожалуйста, будь всегда уверена в том, что ты не одна».

Хотя, надо признать, Кара действительно производила впечатление странное: взгляд у девушки был тяжелым и острым, а лицо – усталым и мрачным, несмотря на молодость. От нее как будто веяло опасностью и властью, которой, в общем-то, обладать она никак не могла. Если говорить честно, то и возможная помощь от нее казалась Насте практически бесполезной. В конце концов, Кара всего лишь барменша… да пусть даже хозяйка «Совиного гнезда», но уж точно не полицейский, не врач и не политик. Она просто человек, которому, очевидно, и так нелегко приходится со своей Возможностью. В чем она заключалась, Насте было неизвестно, но, судя по напряжению Карины, вряд ли это было что-то приятное.

Впрочем, перед ней стояла куда более серьезная загадка, чем способность Кары. Насте нужно было понять, как жить дальше.

Больше она не сможет говорить. Никогда. Это ей сказала Анна до начала собрания, подтвердив самые худшие опасения. Это Настина плата за редкую, очень ценную и практически уникальную Возможность понимать любой язык мира, как живой, так и мертвый.

«Возможность – это не болезнь, а дар. С ней не нужно выживать, ею нужно жить. Это кажется страшным, я понимаю. Но, в конце концов, наши Возможности определяют наше место в жизни. Как в муравейнике или улье – у всех своя роль. И в отличие от остальных 97 % людей на Земле, мы свою знаем точно», – так сказала Анна, добавив, что она знает, к кому стоит обратиться Насте.

«Что же, – подумалось девушке, – вот я и определилась с тем, кто я есть. Мои родители актеры, моя сестра – бизнесвумен, мой брат – фотограф… А я Настя, и я обладаю Наречием».

И вот странно: ей стало спокойнее. Вопрос, который мучил ее с детства, недовольство собой и чувство вины перед семьей за то, что она такаяобычная, – все стерлось, ушло, все расставилось по местам. Да, теперь она никогда не сможет сказать брату «Привет», когда он позвонит из очередной удивительной страны; но зато она сможет открыть любую книгу, на любом языке и понять каждое слово. Перед ней открываются миры, для постижения которых многим не хватило бы и жизни.

Из размышлений Настю вырвал звук чьих-то каблуков, спускающихся по лестнице. Еще секунда – и в зал вошла симпатичная девушка с собранными в кокетливый хвостик волосами.

– Извините, я опоздала, – улыбнулась она. – Я Саша.

На то, чтобы вдоволь налюбоваться своей татуировкой, по привычке отправиться к метро и срочно вернуться назад в арбатские переулки, ругая себя за рассеянность, Саше потребовалось сорок минут. Часы показывали половину девятого, когда она, запыхавшаяся и взмыленная, повернула в Малый Могильцевский, едва не врезавшись в какого-то мужчину. Одернув пальто и гордо вскинув подбородок – на нее всегда нападало это состояние а-ля «я королева» в неудобных ситуациях, – Саша продефилировала к «Совиному гнезду».

На входе она украдкой оглянулась через плечо – мужчина, не отрываясь, смотрел ей вслед. Даже когда дверь заведения закрылась за девушкой, пялиться он не перестал.

Бар встретил ее тишиной и пустотой. Кроме знакомого уже паренька-официанта, рубящегося в китайский смартфон за стойкой, в помещении никого не было.

При виде Саши парень пробурчал:

– Собрание вниз по лестнице. Только Вы опоздали.

– Да знаю я, – вздохнула Саша и уже направилась было к лестнице, но внезапно вспыхнувшая мысль заставила ее притормозить. – Скажите, пожалуйста, а этот бар… Понимаете, я просто каждый день мимо ходила и до вчерашнего дня никогда его не видела. Сюда только… особенные люди могут приходить?

– Угу, – кивнул блондин, не отрываясь от телефона. – Только особенные.

– А остальные про него не знают?

– Ну Вы же не знали, – пальцы продолжают бегать по экрану.

– Ясно. Там просто мужчина на входе стоит. Я в него… В общем, видела я его. Он стоит и смотрит сюда. Может, он… Видит что-то?

Парень не отвечал долго – очевидно, игра была в самом разгаре, – и Саша уже думала спускаться дальше, когда веселый писк возвестил о только что выигранном уровне.

– Аааааа, вот я тебя, пес! – обрадовался блондин и наконец обернулся к Саше, демонстрируя вполне смазливенькое, но какое-то скользкое лицо с фанатично блестящими глазами. – Так что Вы там спрашивали, девушка? Почему бар никто не видит?

Это его «девушка» вышло как «дьэээээушка», и Саша едва удержалась, чтобы не поморщиться. Прозвучало это мерзко: с подобными интонациями обычно подходят знакомиться крепкие южнобутовские самцы. Хотя с таким кукольным личиком и хрупким телосложением в районах дальше МКАДа парнишка бы долго не протянул. Если бы ей довелось выбирать для него роль, она бы сделала его греческим мальчиком в обучении какого-нибудь философа. Кукольных блондинчиков умные мужи любили.

Впрочем, Сашиного отношения официант не заметил, напротив, кажется, он принял безобидный вопрос девушки за попытку обратить на себя внимание. Нелепо перегнувшись через стойку, парень уставился на Сашу взглядом заправского обольстителя и проворковал:

– А никто и не увидит, пока я этого не захочу. Ну ты же понимаешь, о чем я? Вернее, они видят… Но сразу забывают. И им кажется, что в доме ничего нет. Я могу заставить людей забыть что угодно. Ну, например, вот приглашу я тебя кофейку попить, а ты скажешь, что у тебя есть парень. А я – бах! – и заставлю тебя забыть про него… Просто сотру… Сечешь?

– Секу, – кивнула Саша. – Крутой ты. Ну я пошла.

– А кофейку? – крикнул ей вслед парень.

– А может, мы уже пили. А ты взял и стер. Сечешь? – уже спускаясь, весело сказала Саша.

Судя по тихим ругательствам, парень юмора не оценил.

Собрание было в разгаре, и появление Саши незамеченным не осталось. Похоже, здесь всем заправляла уже знакомая по тату-салону блондинка в центре; ровно кивнув на сбитое приветствие, приправленное не менее сбитыми извинениями, она дождалась, пока Саша сядет, и продолжила свой рассказ:

– Итак, с Возможностями мы более-менее разобрались. Если кто-то чего-то не понял или не услышал, – многозначительный взгляд на новоприбывшую, – можете подойти после. Впрочем, я знаю, что некоторые из вас уже были в Регистратуре; те, кто не был, пойдут завтра, чтобы получить направление на сигнальную татуировку. Мы, к сожалению, их не делаем…

Блондинка на секунду замолчала, закусив губу. Кара, стоявшая в углу, тихо фыркнула и закатила глаза, заметив:

– Не велика беда. Ты лучше про партнеров расскажи, будь любезна.

– Спасибо, Кара, – процедила Анна и вернулась к сути. – Итак. То, что вы сейчас услышите, в Регистратуре вам точно не расскажут. Я прошу вас не распространяться об этой информации, а также о том, откуда вы узнали ее. Это может поставить под угрозу не только вас, но и ваших близких. Поверьте, это не просто слова.

– А что это за информация такая опасная? Это что-то незаконное? – спросил мужчина-интеллигент.

– Нет, нет. Это никак не противоречит законам. Более того, это совершенно естественно и заложено в нашу природу. Просто по ряду причин это считается… нежелательным. Что-то вроде табу. По крайней мере, в нашей стране. Вы скоро поймете, что о многих вещах в альтернативном обществе не говорят. О Возможностях, о плате… Регистратура не то чтобы запрещает… Но не приветствует. Это позволяет контролировать альтернативных людей. То, о чем я расскажу, не присутствует в официальных инструкциях. Общество стараются не просвещать на эту тему. Поэтому я должна попросить: если вы не уверены, что хотите владеть подобной информацией, лучше покиньте зал и подождите нас в баре.

– Или что? – никак не унимался интеллигент. – Вы как-то заставите нас не говорить?

– Нет, – подала голос Кара, обводя взглядом притихший зал. – Вы просто никому не скажете о том, что сейчас услышите от Анны.

Это прозвучало неожиданно жестко. Настолько жестко, что никто больше не задавал вопросов. В новом мире, который открылся этим людям всего несколько часов назад, могли твориться странные, необъяснимые и непредсказуемые вещи. И одна из них произошла прямо сейчас – все на мгновение перестали дышать. Саша, сидевшая у самого входа, поежилась, словно ее мгновенно продул ветер; рука Насти, находящейся в другом конце зала, почему-то метнулась к горлу, но быстро опустилась обратно на колено.

Впрочем, этого никто не заметил – каждый был занят собой. Через несколько секунд четверо людей, оглянувшись по сторонам, встали и виновато направились к выходу.

Когда их шаги затихли наверху, Анна вздохнула, бросила на Кару нечитаемый взгляд и продолжила:

– Итак. Спасибо за доверие. То, о чем я собираюсь рассказать вам, называется Истинным партнерством.

* * *

Он ненавидел это – говорить с людьми, терпеть их крики, истерики и возражения, раз за разом доказывать им очевидное, взамен получая отторжение и непонимание. В конце концов, это не было его необходимостью – объяснять новеньким, по каким законам на самом деле функционирует мир. Он не был создан для этого; он не Учитель. Его роль была совершенно иной. Конечно же, он справлялся с этой навязанной обязанностью идеально, как и с любой другой задачей; тем более выбора ему не предоставили. За ошибки молодости платишь дорого. Но каждый раз, когда приходилось использовать свою редчайшую Возможность для того, чтобы расставить по полочкам бардак в голове у очередного идиота, он испытывал чистое бешенство, густое, как сливки. Скрывать его стало необходимой привычкой.

В такие моменты он – человек невероятного ума, обладающий к тому же теми знаниями, которые не снились и некоторым министрам, – чувствовал себя посредственным работником социальной помощи или – хуже того! – психиатром, вынужденным разбираться с чужими проблемами. Он улыбался и успокаивал, он уговаривал и убеждал, он даже вытирал слезы всем этим скучным людям, не способным понять, как же на самом деле им повезло. Он говорил им, что понимает их страх, но на самом деле каждый раз поражался: как можно настолько бояться собственной природы? Как можно хотеть бытьобычным?

У него самого осознание прошло довольно просто и без посторонней помощи: он с детства знал, что отличается от других, и рано проснувшаяся Возможность стала желанным подтверждением его уникальности. Он помнил, когда впервые осознал свою силу: в тринадцать лет он убедил родителей в том, что ему стоит жить одному. Тогда начиналось сладкое время первых компаний и веселых школьных вечеринок, на которых он, со своей внешностью и умением очаровывать, быстро стал королем. Но любому королю требуется дворец; проще говоря, собираться компании оказалось негде. Шататься по подъездам было унизительно. Тогда, возвращаясь с очередной «встречи друзей», он часами лежал без сна в своей постели, мечтая о том, как было бы здорово, если бы его скучные родители переехали куда-нибудь… в Ирландию, например, а его бы оставили тут, предоставив квартиру в полное его распоряжение.

И как-то очередной ночью он вдруг испытал невообразимое желание подняться и подойти к зеркалу. Без какого-либо повода; просто посмотреть – так ли хорошо оттеняет его светлую кожу дорогая изумрудная пижама, и не пора ли уже начать бриться, и как он выглядит в полутьме…

Тогда все и произошло. Он едва успел взглянуть на себя в зеркало, как вдруг тело скрутила резкая боль; в голове будто взорвалась граната. Короткий обморок, заново запустившийся мозг – и вот он приходит в себя с ощущением огромного секрета.

Это была осязаемая уверенность практически на клеточном уровне: он, Амадео, действительно уникален.

Не до конца отдавая себе отчет в собственных действиях, он направился в комнату родителей. Они спали – так скучно и предсказуемо. Он немного постоял над ними, а потом потряс мать за плечо.

– Qu’est-ce?[2] – непонимающе пробормотала она, просыпаясь.

– Je ne peux pas dormir. Puis-je avoir votre lavande?[3] – сказал он, не отпуская ее плеча.

– Faites ce que vous voulez[4], – пробормотала мать, снова проваливаясь в сон.

Отец, проснувшийся было от тихой беседы, тоже согласно промычал что-то в подушку.

Простой разговор, обманом полученное согласие, чужое доверие – только спустя годы Амадео узнал, что это и есть его Стартер, – как будто разлилось по венам огнем. Он закрыл глаза и еще раз в красках представил себе, как родители переезжают в Дублин, уверенные, что оставляют его под присмотром бабушки с дедом. Вся операция заняла не больше нескольких секунд; он как будто бы всегда знал, что нужно делать.

Захватив с собой для проформы пузырек с лавандовой мазью, он вышел из спальни родителей.

Когда следующим утром Амадео вышел к завтраку, мать собирала вещи, а отец – документы на визу.

Он никогда по ним не скучал. В конце концов, они были всего лишь обычными людьми.

А людей он не любил. Именно поэтому такой пыткой были его новые обязанности.

Впрочем, он всегда умел замечать чужой потенциал, чаще всего относясь к нему ревностно, а иногда и с завистью. Но время и должность научили рассматривать чужие Возможности в перспективе и извлекать из них пользу. В сегодняшней посетительнице – Александре – он увидел многое. Пожалуй, за ее редкую и могущественную Возможность Удовлетворения можно было простить ей некоторую эмоциональность. Но все равно, объяснительные беседы выматывали его до ужаса, сменяя бешенство на пустоту.

От этой пустоты он знал одно-единственное средство. Запирая за собой дверь офиса, он прощался с секретаршей (она в нем души не чаяла, а он видел в ней свою старую учительницу истории, которая выпила немало крови; о, каким наслаждением теперь было осознавать, что кто-то, подобный ей, полностью зависит от него!) и направлялся в небольшую квартирку на Парке Культуры, где жила Марта.

Он отпирал дверь своим ключом и, не разуваясь, проходил в одну из двух имеющихся здесь комнат – ту, которую другой человек использовал бы под гостиную. У Марты здесь была студия. Стены навсегда впитали в себя запах масляной краски и растворителя; у одной из них стояла стойка с фонами для фотографий и антикварное кресло, особенно любимое Амадео. Поверх него была наброшена бордовая бархатная ткань, в которую он нередко заворачивался, пуская ее красивыми складками по полу. У другой стены были свалены мольберты и холсты; на подоконнике поселились уже готовые работы. Со всех полотен и фотокарточек на мир смотрело точеное лицо Амадео – задумчивое, гордое, с заманчивой полуулыбкой, откровенно насмехающееся или возбужденное.

Марта видела его разным, и ее художественный дар, пусть и не имеющий никакого отношения к Возможностям, был превосходен. Впрочем, талант нередко напрямую зависит от сердца: одержимость Марты фигурой Амадео не была исключительно платонической. И это было отдельным удовольствием для мужчины: осознавать, что каждый ее штрих, каждый щелчок ее камеры, каждый мазок кисти – это невысказанное желание принадлежать ему полностью, душой и телом. Он физически ощущал ее вожделение, и иногда, когда Амадео был в особенно благодушном настроении, он лениво вставал из кресла, подходил к портретистке, заставляя ее выронить карандаш или отложить фотоаппарат, и позволял ей на целую ночь поверить в то, что ее желание исполнилось.

Впрочем, это случалось нечасто: глухонемая любовница – весьма специфическое удовольствие. И он неизменно уходил под утро, зная, что она не спит и будет ждать его, пока он снова не захочет появиться.

Сегодня, увы, Марта его не дождется. Как бы ни хотелось Амадео отрешиться от реальности, множа свой образ на ее картинах, он еще не закончил дела. Его ждет Канцлер.

Вечерняя Москва мелькала в окнах серебристого «лексуса», как ускоренное кино. Машина двигалась быстро и плавно, будто летела, не касаясь шинами дороги. Большинство пробок уже рассосалось, и Амадео добрался до масштабно-фантастического оазиса Москвы-Сити всего за полчаса. Въезжая на подземную парковку под уважительное приветствие охранника, молодой человек поморщился. Весь этот бетон и стекло – как можно выбрать себе домом такое уродство? Сам Амадео был сторонником зданий с историей; однако господин Канцлер, с историей знакомый даже слишком близко, предпочитал места, не запачканные чужим характером.

От путешествия в ультрасовременном скоростном лифте привычно заложило уши. Шестьдесят этажей промелькнули за минуту – Амадео как раз хватило этого времени, чтобы привычно подумать о дурновкусии тех, кто придумал оббить лифт бархатом изнутри. Под мелодичный звон двери разъехались, выпуская мужчину туда, где не был даже премьер-министр: в дом Канцлера альтернативной Москвы (читай – России) Вальтера Александровича Колчака.

Привычно передав смартфон и верхнюю одежду дежурившему у входа амбалу вида «шкаф обыкновенный, вооруженный», Амадео разулся – Канцлер не выносил людей, проходящих в дом в обуви – и направился вглубь апартаментов, в столовую. Роскошный ковер напоминал зыбучие пески и по цвету, и по мягкости – молодой мужчина будто шел по облаку, совершенно беззвучно. Его не провожали: редкая привилегия, дарованная избранным гостям Колчака.

– Вы просите о невозможном, господин Канцлер, – различил Амадео, подходя к раздвижным дверям столовой.

– Невозможного нет, госпожа Вен Сюй. Вам это должно быть известно. Есть только обстоятельства – пассивные и активные. И решения, ведущие к преодолению этих обстоятельств или к слому субъекта под их давлением, – монотонный голос хозяина дома не выражал никаких эмоций.

– При всем уважении… Вы просите от меня именно невозможного. Я не обладаю способностью воскрешать мертвых! – первый голос перешел в нервно дребезжащее стекло.

– Я от Вас этого и не требую. Мне хватит того, чем Вы одарены сполна.

Амадео не стал ждать под дверью, хотя послушать беседу было бы интересно. Но есть люди, о которых не стоит узнавать слишком много без их на то разрешения. Самая ценная и компрометирующая информация в мире проигрывает перед банальным пистолетом.

Он постучал – и практически сразу же вошел.

Вальтер Александрович ужинал, в одиночку сидя перед длинным столом из темного дерева, наполовину уставленным блюдами. На фоне сдержанного интерьера комнаты его разноцветный турецкий халат выглядел как новогодняя игрушка на пустой елке. Из-под него выглядывали снежные рукава рубашки, добавляя наряду долю абсурда. Еще неуместнее казался этот халат в сочетании с острыми чертами лица, узкими скулами и тонкими губами мужчины. Пожалуй, только прямой широкий нос да узкая бородка были тут достойным аксессуаром. Можно бы еще упомянуть шоколадные глаза, если бы не холодное, равнодушное их выражение, словно у хозяина их в душе была марсианская пустыня.

Впрочем, хотелось бы Амадео посмотреть на того смельчака, который бы рискнул заметить что-то о неуместности пестрого халата. Не так… Хотелось бы ему посмотреть на того, кто рискнул бы заметить Канцлеру о неуместности чего-либо, а пестрого халата в частности: Вальтер Александрович не любил создавать артефакты, но эта вещь, несомненно, была чуть ли не единственным исключением. Память о жизни, которую он никогда не вел; память о далеких предках, которые были ему ближе отца и матери.

– Как всегда вовремя, – констатировал Канцлер, даже не поворачивая головы к вошедшему мужчине и не прерывая трапезы. – Сядь пока, погрейся.

Это значило: займи место у камина и сиди тихо. Опускаясь в скрипящее кожаное кресло, Амадео заметил, что своей собеседнице Канцлер сесть не предложил. Гостью он знал: кто же не знает госпожу Вен Сюй и ее кукольную мастерскую в Камергерском? Не то чтобы Амадео когда-то приходил туда с заказом, но с «китайскими изделиями» ему встречаться доводилось.

Знаменитая хозяйка «мастерской» сейчас на саму себя походила мало. Ни лоска, ни косметики: видимо, ее взяли прямо в момент работы, во время которой ей приходилось ограничиваться удобным черным платьем и полным отсутствием любого рода химии и украшений. Сейчас был очевиден ее возраст, не спрятанный за кремами и пудрами, а также множество бессонных ночей и нервов, отпечатавшихся под глазами. Она стояла перед столом Канцлера на почтительном расстоянии, чтобы не вмешиваться в его личное пространство и – упаси боги! – не нарушать его традиционную трапезу. Колчак был большим гурманом, и об этом было известно каждому, кто имел с ним хоть короткое знакомство.

Канцлер молча и аккуратно подцепил кусочек мяса, обернул его в тоненький блинчик, намазанный каким-то соусом, медленно поместил в рот и прожевал, блаженно прикрыв глаза.

– Утка, – сказал он. – Вот за что я уважаю китайцев. За пекинскую утку. Древнейшее блюдо, чья гармония в деталях. Столько мелочей должны сложиться в правильном порядке, чтобы получился идеальный вкус. Порода. Вид меда. Особенности печи. Дрова из вишневого дерева. Правильно поданный в шкуру воздух. Даже процесс употребления готового блюда. Сотни деталей, которые простак и не заметит. Он всего лишь скажет «Вкусно». Опошлит получившийся результат своим неведением, не представляя, сколько веков должно было пройти, сколько открытий должно было случиться… Сколько человеческих решений стоит за одним кусочком, который он так банально съел. Разве это не иронично?

Канцлер снова замолчал, вернувшись к блюду. Китаянка переступила с ноги на ногу.

– Вальтер Александрович, – неуверенно начала она. – Я не совсем понимаю. К чему все это? Ваши люди сорвали меня во время работы, разорили мой салон. Это международный скандал. У меня много влиятельных клиентов… Не было никаких предупреждений… Никаких недовольств моей работой… Я не понимаю…

– Госпожа Вен Сюй, – ровно перебил ее Колчак. – Мы с Вами говорили о… невозможном. Недавно это же дурное слово сказал мне мой повар, когда я попросил его приготовить утку по оригинальному рецепту династии Юань. Как видите, вопрос был исключительно в мотивации. Давайте я Вас немного промотивирую.

Канцлер с видимым сожалением отложил приборы, вытер пальцы салфеткой и пододвинул к себе папку, лежащую на правом конце стола.

– Сюй Вен Кай, – прочитал он. – Провинция Шаньдун. Да Вы родом из одной местности с этой самой уткой, уважаемая! Так… Осознала Возможность в восемьдесят втором, в Москве – с девяностых. Переехала после загадочной истории с женой Секретаря Центральной комиссии по проверке дисциплины… Что там было? Не понравилась? А, вот… Попытка убийства уважаемого Секретаря… Да, серьезный промах. Клиенты, отзывы… Налоговая. Да, тут к Вам много вопросов у России. Принадлежность к альтернативному обществу не избавляет от ответственности перед обществом внешним, знаете ли… Да… Вот тут еще пара неприятных историй с клиентами. Не до убийства, конечно, но… А вот и по нашему ведомству. Как там Ваша Верочка? Все поет? В тур собирается?

– Я всего лишь дала ей голос! Я не несу ответственность за поведение клиентов и их решения! – нервно отчеканила китаянка.

– Несете, уважаемая Вен Сюй. Потому что клиенты – обычные люди. А Вы – субъект, обладающий Возможностью. И Вы получили разрешение от Регистратуры продавать свою Возможность как товар. Но Вы по-прежнему несете полную ответственность за последствия этой Возможности. Амадео, что там в Инструкции?

– «На ведение публичной, политической, журналистской или военной деятельности во Внешнем мире Субъект должен получить разрешение Регистратуры. Разглашение информации о Возможностях, альтернативном мире и Регистратуре карается лишением Возможности», – послушно процитировал Амадео.

– Все так, – кивнул Канцлер. – А Вы выпускаете в публичный мир людей, не существующих в реальности. У них нет прошлого. Родителей, друзей, семьи, школьного аттестата. И что будет, если какой-нибудь пронырливый журналист вдруг заинтересуется: а где первая школьная любовь певицы Верочки? А не поговорить ли нам с ее первым работодателем? Или вот… с мамой? А мамы-то и нет.

– Я со всей ответственностью создаю своим куклам полноценную легенду, – быстро заговорила Вен Сюй. На ее щеках расцвели некрасивые алые пятна. – У них есть все документы, есть даже детские фотографии…

– У них нетпрошлого, – отрезал Канцлер. – И всех Ваших стараний не хватит, чтобы обмануть журналистов. Особенно в цифровом веке. Вы даже представить себе не можете, где именно они начнут копать.

– Я могу забрать ее назад! – взвилась китаянка.

– Можете, – улыбнулся Канцлер. – Будет еще одна массажистка в Вашем салоне. Но факт уже свершен. И это далеко не единственный Ваш промах. Вы были очень неосторожны, госпожа Вен Сюй. И, как следствие, неосторожность требует платы.

«Неосторожность требует платы», – пронеслось в голове Амадео эхо совсем другого разговора, произошедшего несколько лет назад. Он замер, стараясь контролировать лицо и дыхание, зная, что Канцлер вполне может посмотреть на него сейчас.

Впрочем, Колчак был занят папкой. Он равнодушно зачитал еще несколько фактов, спокойно парировал все попытки китаянки оправдаться и наконец позвал охрану.

– Ваши дела плохи, госпожа Вен Сюй, – сказал мужчина, передавая вынужденную гостью в руки службы безопасности. – Вы были неосторожны и самонадеянны. Да, мы долгое время закрывали глаза на Ваши нарушения – и Регистратура, и внешнее правительство… Но в данный момент обстоятельства вынуждают нас обратить на них внимание.

– Я знаю, зачем Вы это делаете, – неожиданно резко проговорила китаянка. – Но только я не могу Вам помочь. Это для меня все равно что смертный приговор. Я лишусь Возможности.

– А Вы и так ее лишитесь, – ровно заметил Канцлер. – Это дело времени. Материалов против Вас достаточно. Я советую Вам на досуге получше подумать над своей биографией. И над моим предложением. Примите его – и у Вас появится шанс.

Женщина пыталась еще что-то возразить ему, но суровые парни из Жандармерии быстро вывели ее за дверь роскошных апартаментов. Через несколько секунд о китаянке напоминала только недоеденная утка.

– Теперь с тобой, – сказал Канцлер, наливая себе коньяк и пересаживаясь в соседнее кресло у камина. – Я жду новостей.

– Новости есть. Сегодня был удачный день. У нас появилась очень редкая Возможность – Удовлетворение, – с готовностью отрапортовал Амадео, доставая планшет и загружая личное дело Саши.

– Удовлетворение, говоришь… Здорово, mon garçon brillant[5], – Колчак бегло просмотрел досье и подробнее остановился на фотографиях. – Это очень хорошая новость. Вот что… Попробуй-ка коньячку.

Амадео был за рулем, и Канцлер наверняка это знал; впрочем, когда его волновали такие мелочи? Вальтер Александрович был человеком, ценившим вкус жизни больше самой жизни, и отказ от предложенного им угощения априори был бы расценен как оскорбление. Поэтому, налив себе с полпальца благородного напитка, Амадео максимально искренне поблагодарил за оказанную честь.

– А что, – тем временем спросил его Колчак, – она уже точно наша? Сигнальная татуировка есть?

– Сделала сегодня, – кивнул Амадео. – К тому же она работала в «Здоровой Москве» на какой-то мелкой должности. Я поговорил с ней и расписал возможные перспективы. Она очень амбициозна. Я бы даже сказал – карьеристка. Схватывает все на лету. Я уже дал ей первое задание. Если все пройдет хорошо, сможем убить двух зайцев.

– А конкретно?

– «Совиное гнездо». Я навел справки – она туда ходила, но не впечатлилась. Кажется, даже напугалась. В общем, я ее отправил с миссией «тайного покупателя». Вроде как сюжет.

– Как бы ей там мозги не промыли. Соскочит еще. Не поторопился ли ты? – задумчиво протянул Канцлер, возвращая планшет молодому мужчине.

– Нет, не думаю. Я сам лично буду с ней работать. Если что пойдет не так, поправим.

– Это хорошо, – кивнул Колчак и ненадолго замолк, размышляя о чем-то и постукивая пальцами по бокалу. – Это даже лучше, чем хорошо. Это может быть очень вовремя. Есть у меня одна идейка, Амадео… Я тебе ее расскажу, конечно. Но попозже. А пока вот тебе разнарядка: с этой Александры глаз не спускать. Все ее визиты в «Гнездо» фиксировать. И вот что… Пригласи-ка ты ее куда-нибудь. Девушка она видная. Даже очень. Понимаешь?

– Пока не очень, Вальтер Александрович, – честно признался Амадео.

– Ну так разберешься по ситуации. Пока восприми как задачу: Александра должна быть рядом с тобой. Как можно ближе. И верить тебе должна тоже беспрекословно.

– Понял Вас.

Колчак встал из кресла и прошелся по комнате, остановившись у панорамного окна. Внизу миллионами огней расплескался город. В весеннем мареве высотки казались расфокусированными. В теплом воздухе танцевал мелкий дразнящий дождь.

– Только осторожно. Влюбленная женщина равно способна и создать жизнь, и отнять, – пробормотал Канцлер, высматривая что-то в веренице московских улиц. – Ладно. Я обещал тебе информацию, Амадео. Кое-что нашли для тебя. На камине конвертик.

Чувствуя, как в груди разлилось предвкушение, Амадео одним плавным движением встал из кресла, подхватил конверт и опустился назад. Толстая коричневая бумага порвалась с приятным хрустом. Перед прочтением молодой мужчина на мгновение закрыл глаза; если его догадки верны, то он действительно уникальнейший из уникальных.

Однако если нет, – он должен об этом знать.

Пока Амадео изучал содержимое конверта, Канцлер не шевелился и молча рассматривал город. Но когда из кресла послышался тихий, явно случайный вздох, он обернулся к собеседнику.

Амадео хотел бы спрятать лицо; дорого бы он дал сейчас за свою прежнюю невозмутимость. И еще дороже за тот мир, в котором жил всего несколько минут назад, – мир, где у него было все, включая время и уверенность в собственной неуязвимости, в своем огромном везении, в своей исключительности…

– Я говорил тебе, – ровно произнес Колчак, возвращаясь в кресло. – У каждого своя плата. У тебя она тоже есть.

– Но это… – блондин попытался найти более равнодушное слово, но все-таки не выдержал: – …слишком.

– Нет, это ровно столько, сколько ты потратил и еще потратишь, – в голосе Канцлера не было и намека на сочувствие. – Пора бы привыкнуть к этому. Ты с тринадцати лет пировал, не думая о последствиях. Теперь ты знаешь – все имеет свою цену.

– Я не думал, что она…

– Так высока? Забавно. У тебя одна из редчайших Возможностей в мире. По своей силе она уникальна. За всю историю было всего двадцать человек с такой Возможностью. А ты еще говоришь – дорого стоит? Зажрался ты, mon garçon[6].

Они замолчали. Огонь в камине будто бы поставили на паузу: он, кажется, даже не трещал. Амадео потребовалась целая минута, чтобы опомниться и поблагодарить всесильного Канцлера за труды в поиске информации. Тот милостиво кивнул, прощая фавориту невежливость и списывая ее на смятение. Оставалось только допить коньяк – спешка с прекрасным напитком обидела бы Колчака куда больше, чем опоздавшая благодарность, – и отправиться думать домой.

А подумать было над чем.

Но не может же ситуация быть настолько безвыходной?

– Вальтер Александрович, позвольте вопрос.

– Давай.

– Неужели не было прецедентов со… счастливым концом?

– Ну, если ты считаешь счастливым сожжение на костре всей семьей, то были, – краем губ улыбнулся Канцлер. – Французский инквизитор Пьер ле Бруссар постарался в пятнадцатом веке. Кто знает, может, твои предки?

Они снова замолчали. Амадео сомневался целых две минуты, прежде чем рискнуть задать самый главный вопрос.

– А как же Истинные партнеры?

Колчак медленно допил коньяк, так же медленно поставил бокал на стол и повернулся к мужчине.

– А это, мой мальчик, называется «ересь». Error in ratione – ошибка в мышлении. И ты, как человек, работающий напрямую с субъектами, должен знать это так же хорошо, как азбуку и Конституцию. А если ты этого не знаешь, то рождаешь во мне большие сомнения. Я не хочу в тебе сомневаться, – размеренно проговорил Канцлер и добавил: – Ты допил коньяк. Езжай домой.