– Макс, закрой дверь, – приказываю я, резко принимая сидячее положение.

Он меня не слышит, потому что вопит так громко, как можно вопить от ужаса, если астероид только что врезался в дом.

– Макс! – ору я. – Закрой дверь!

У него округляются глаза, и он замирает на месте, затем захлопывает ее. Я слышу, как он бежит вниз в прихожую, продолжая вопить про тетю у меня в постели.

Упомянутая тетя полностью спряталась под моим крошечным одеялом, и сейчас она громко хохочет, просто истерично хохочет так, что кровать трясется.

Прислоняюсь к мини-изголовью и тоже начинаю хохотать.

Я слышу, как в гостиной моя невестка пытается успокоить своего сына, у которого истерика. Похоже, это не срабатывает, потому что я слышу, как к Максу подключается Джек.

– Тихо сбежать не получилось, – говорю я. – Прости, я не знал, когда точно они вернутся.

Молли тянется к моему телефону и проверяет время.

– Вероятно, все дело в том, что твой будильник не сработал. Сейчас без пятнадцати десять.

– Проклятье! Дай взглянуть.

Оказывается, я поставил будильник на половину девятого утра, а не вечера.

– Признавайся: ты специально это сделал, чтобы мне пришлось с позором предстать перед всей твоей семьей? – смотрит на меня Молли.

– Хорошо. Признаюсь.

Она шлепает меня по плечу.

– Итак, что будем делать? – спрашивает она.

– Ну, для начала оденемся. Затем выходим из комнаты и ведем себя так, словно ничего странного и необычного не произошло.

– Отлично. Это должно быть просто.

Молли надевает свое легкое летнее платье через голову, а я натягиваю штаны. Мы собираем все ее вещи.

– Готова? – спрашиваю я.

Она делает глубокий вдох.

– Да. Не могу больше терпеть.

Я открываю дверь, и мы идем в кухню.

Там собралась вся моя семья. Мальчишки едят апельсиновое мороженое. Я подозреваю, что они получили его в качестве взятки, чтобы прекратили орать. Но при виде нас глаза у Макса вылезают на лоб.

– Вот эта тетя! – орет он. – Это она была голая.

– Народ, это Молли, – представляю я, обнимая ее за плечи. – Вы с ней позавчера встречались. Это моя девушка.

Моя мать роняет губку, которую держала в руке, на кухонный островок и прикрывает рукой рот. Отец слегка склоняет голову и смотрит на меня с широкой улыбкой. Дейв смотрит на меня с таким видом, словно я только что объявил, что бросаю работу и собираюсь стать профессиональным дельтапланеристом. Макс и Джек визжат хором:

– Ва-а-ау, девушка!

Кажется, что в здравом уме остается одна Клара.

– Привет, Молли, – вежливо здоровается она.

Молли улыбается собравшимся членам моей семьи.

– Привет.

Клара подхватывает своих сыновей и уводит на веранду, откуда их резкие крики протеста доносятся менее оглушительно. Я иду к холодильнику и наполняю два стакана водой.

– Простите, – говорю я своим родственникам, вручая один из стаканов Молли. – Мы смотрели старые школьные альбомы и потеряли счет времени.

Дейв фыркает.

– Похоже, альбомы были очень хорошие, – замечает он.

– Просто отличные, – соглашается Молли.

– Ты сказал «моя девушка»? Я правильно услышала? – спрашивает мама, бросая взгляд через кухню на отца, словно спрашивая его: «Это на самом деле происходит?»

– Да, – киваю я.

– Сет! – кричит она и радостно улыбается. – Почему ты нам ничего не сказал?

– Все случилось только что, – поясняю я.

Мама бросается к Молли, обнимает ее и прижимает к себе.

– Я так счастлива за вас обоих.

– Сет вообще везучий, – замечает папа.

Дейв вежливо убрал с лица ужас, который там инстинктивно появился.

– Добро пожаловать в семью, – говорит он.

– Это честь для меня, – улыбается ему Молли.

Мама показывает на огромный пакет с оставшейся едой – им упаковали то, что они не доели в ресторане.

– Хотите кукурузные оладьи?

– Нет, – быстро отвечаю я. Я уверен, что Молли мечтает поскорее убраться отсюда.

– На самом деле да. Я умираю с голоду, – объявляет Молли.

– Хорошо, – кивает мама. – У нас также есть шашлык из филея и махи-махи. Сейчас я достану тебе тарелку.

– Спасибо, – благодарит Молли.

– Сет, тебе нужна тарелка? – спрашивает мама.

– Мы поедим из одной с Молли.

– Я как раз собирался открыть бутылочку пино, – объявляет папа. – Хотите по бокальчику?

И вот уже мои родители раскладывают еду по тарелкам и разливают вино, а потом ведут нас во внутренний дворик.

Кларе удалось отвлечь мальчишек ночным купанием. Бассейн освещается розовым светом, всплески воды и их радостные крики создают атмосферу, как на курорте – словно мы все большой семьей приехали куда-то в отпуск.

Я пытаюсь не сосредотачиваться на мысли, что когда-нибудь это может стать реальностью.

– Итак, Молли, когда ты собираешься назад в Лос-Анджелес? – интересуется мой папа.

Я понимаю, что сам не додумался задать этот вопрос.

– У меня самолет завтра рано утром, – отвечает она.

– Уже? – спрашиваю я, упав духом.

Я предполагал, что она задержится подольше, чтобы побыть с семьей.

– Да. Я здесь провела целую неделю.

Мои родители и Дейв сразу же улавливают, как я разочарован.

Внезапно моя мама встает.

– Кэл, Дейв, давайте переоденемся в купальные костюмы и присоединимся к мальчикам. Искупаемся всей семьей.

Мои племянники слышат ее и тут же начинают орать:

– СЕМЕЙНОЕ КУПАНИЕ! СЕМЕЙНОЕ КУПАНИЕ!

– Хорошо, хорошо! – рявкает Дейв на детей. – Только давайте не будить астронавтов на Луне.

– Наверное, тебе нужно домой собирать вещи, – говорю я Молли. Я пытаюсь не показать, насколько я подавлен, но это у меня плохо получается.

– Прости, мне нужно было что-то сказать. Но… я увлеклась происходящим.

– Не извиняйся. Мне просто грустно из-за того, что нам уже пора прощаться.

– Я знаю, – кивает она. – А ты когда уезжаешь?

– В пятницу.

Сегодня воскресенье. Я с нетерпением ждал эту неделю, чтобы провести ее вместе с семьей, но после этого дня, который мы провели вместе с Молли (очень возможно, лучшего дня в моей жизни), мысль о том, что мне придется быть здесь без нее, так же привлекательна, как глотание песка.

Телефон Молли издает сигнал. Она хватает свою сумочку и смотрит на экран.

– Проклятье. Это моя мать. Пассивно-агрессивно спрашивает, не выкрал ли ты меня и не убил ли.

– Пока нет. Но планирую на пути домой.

– Вот и хорошо. А то я устала от этого бренного мира.

– Ну что, заканчиваем на сегодня?

Молли кивает.

– Да, я хочу немного побыть с ней перед тем, как начну собирать вещи. Давай я попрощаюсь с твоей семьей.

Мы машем Кларе и мальчишкам и перехватываем Дейва и моих родителей в гостиной. Молли всех обнимает. На это забавно смотреть, потому что они все одеты для купания.

Затем мы снова оказываемся в «Вольво» моей мамы, едем по темным улицам пригорода, я пытаюсь вернуть Молли домой до комендантского часа, словно нам снова по шестнадцать лет.

Я ставлю Элиота Смита, потому что его песни навевают грусть и заставляют подумать о Лос-Анджелесе. Мне хочется, чтобы она туда не возвращалась.

– Боже, Сет, давай не будем так предаваться грусти, – говорит Молли и уменьшает звук.

– Я буду по тебе скучать. Все еще не знаю, как с этим справлюсь. Что делать, чтобы не скучать очень сильно?

Она гладит меня по шее.

– Это будет ужасно, – объявляет она.

Мне становится лучше от того, что она со мной соглашается. Пока она не добавляет:

– Может, это и не очень хорошая мысль.

Я напрягаюсь.

– Что именно?

– Пытаться… превратить это во что-то. Может, лучше оставить мечту, а не эмоционально изматывающий кошмар.

– Каким образом это будет лучше?

Я говорю слишком громко, я ошарашен. Молли отклоняется от меня, отодвигается поближе к дверце, словно удивлена.

– Мы только что прекрасно провели день. Может, нам следует…

Я останавливаюсь на обочине, включаю габаритные огни и поворачиваюсь, чтобы смотреть ей в лицо.

– Молли, почему ты это говоришь?

Она дышит часто и неровно, я знаю, что у нее может вот-вот начаться паническая атака. Мне хочется обнять ее, физически выдавить из нее беспокойство, но нас разделяет консоль, и мы оба пристегнуты ремнями безопасности.

– Я все испорчу, Сет, – говорит она. – Я знаю себя. Испугаюсь и принесу тебе боль, и затем ты поймешь, что не можешь быть со мной, а я буду скучать по тебе весь остаток своей жизни.

– Малыш, ты на самом деле так думаешь? – мягко спрашиваю я.

– Да! Я с большими странностями, Сет. Ты просто не представляешь, с какими.

Я хрипло смеюсь, хотя мне мешает комок в горле.

– На самом деле представляю. Я в любом случае тебя хочу.

Она молчит.

– Я хочу тебя двадцать лет. Ты знаешь об этом?

Она хлюпает носом.

– Да. И я тоже.

– Я знаю, что у тебя есть свои тараканы, они есть и у меня. И я знаю, что на расстоянии нам будет нелегко. Но мы должны попробовать. В противном случае это будет такая утрата.

– Хорошо, – шепчет она. Слово звучит почти как рыдание. Это словно удар в живот.

Я тянусь к ней и крепко прижимаю к себе, к своему боку. Молли опускает голову мне на плечо. В зеркале заднего вида я вижу серебристые следы слез у нее на щеках.

Я должен как-то убрать эти слезы. Мы слишком многое сделали за этот день, чтобы грустить. И это не обсуждается.

– У меня есть мысль, – говорю я.

– Да?

– А что, если ты не полетишь завтра в Лос-Анджелес?

– Я не могу остаться, Сет. Я уже готова убить свою мать. Я на грани.

– А что, если мы уедем вместе? Мы можем полететь в Чикаго и поехать в мой домик на озере. Мы вдвоем. Проведем вместе неделю. Будем строить планы. Поразмыслим, как нам реально быть.

– Ты серьезно?

– Очень серьезно.

– А что ты скажешь своей семье?

– Что мне нужно решить вопрос с девушкой.

Я задерживаю дыхание.

– Мне нужно вернуться в Лос-Анджелес в субботу после полудня, – медленно произносит она. – Знаешь что? А пошло оно все… Это лучше, чем ничего. Я поищу билеты.

– Ура!

Я снова выезжаю на дорогу, а Молли хватает телефон и просматривает, какие есть рейсы на Чикаго. Она успевает купить билеты до того, как мы доезжаем до моста, перекинутого на остров. Ей приходится напомнить мне, что не надо превышать лимит скорости, потому что от радости у меня произошел такой выброс адреналина в кровь, что я случайно повышаю скорость до пятидесяти миль в час в зоне, где допустимо не больше двадцати пяти.

Мы целуемся в машине на подъездной дорожке к дому ее мамы.

Когда Молли выходит из машины, я выпрыгиваю вслед за ней и снова целую ее, на этот раз перед входной дверью.

По пути домой я пою в полный голос под радио.

Я слегка приплясываю, когда сообщаю родителям, что уеду раньше, чем планировал.

В половине девятого утра мы с Молли встречаемся у края тротуара перед терминалом отправления аэропорта.

– Ты уверен, что это хорошая мысль? – спрашивает у меня Дейв, останавливая машину. – Я знаю, что ты счастлив, но это как-то… – Он запинается, и я знаю, что он подыскивает слово подипломатичнее. – Внезапно.

Я вижу свою девушку, ее волосы блестят в утреннем свете, и не понимаю, как мой брат может считать, что это не начало сказки. Что еще это может быть?

Тем не менее его беспокойство обо мне кажется трогательным. В детстве он никогда не был заботливым старшим братом, не сдувал с меня пылинки, но, когда мне нужна помощь, никто не приходит быстрее и никто не бывает более боевитым и дерзким, защищая меня. Я люблю очень эмоционально, не скрывая своих чувств. Мой брат любит, выставив кулаки вперед.

– Уверен, – заявляю я ему. – Не беспокойся обо мне.

Он кивает и хлопает меня по плечу.

– Хорошо. Позвони маме, когда доберешься до места. Она будет беспокоиться.

– Обязательно. Спасибо, что подвез.

Я достаю чемодан из багажника, машу Дейву и только что не бегу к Молли.

– Доброе утро, красавица, – здороваюсь я, сгребаю ее в объятия и вдыхаю восхитительный аромат ее волос.

– Доброе утро, – отвечает она. Молли позволяет мне так стоять и тереться об ее волосы дольше, чем я ожидал.

Я трусь лицом о ее щеку, чтобы скрыть чистую радость и свою улыбку. Раз она вот так стоит в общественном месте, обнимаясь со мной, это значит, что я ей нравлюсь.

Знаю: она сказала, что любит меня. Возможно, это самое важное событие в моей взрослой жизни, но иногда привязанность и теплые чувства бывает так же трудно завоевать, как пылкость и страсть. Поэтому я ощущаю волну тепла от того, что Молли счастлива меня видеть. Я точно могу сказать, что счастлива. Она получает удовольствие от моей близости и моего общества.

За время моих многочисленных отношений я и забыл, что нравиться так же необходимо, как и любить.

Мы регистрируемся на рейс и сдаем багаж. Проходим досмотр, идем к нашему выходу на посадку, держась за руки, и тут Молли внезапно резко останавливается. Я чуть не падаю.

Я смотрю на нее. Она побледнела. Исчезла та легкость, тот свет, который она излучала тридцать пять секунд назад.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– О, ничего. Просто… – Она показывает на очередь в кафе.

Там стоит отец Молли вместе с очень красивой рыжеволосой женщиной лет двадцати пяти.

Роджер Маркс всегда выглядел потрясающе и привлекал внимание – высокий и долговязый, со впалыми щеками и бледно-голубыми глазами. После того как он достиг преклонных лет, его густые обычно растрепанные волосы побелели, лицо стало более грубым и морщинистым, и он стал постоянно поддерживать загар, причем загорал так сильно, что его кожа теперь напоминает кубинскую сигару. Его можно представить грабящим гробницы в Египте, или снимающим кулинарные или приключенческие шоу в Таиланде, или занимающимся тем, чем, как я понимаю, он занимается на самом деле, – пишущим низкопробные триллеры на яхте во Флориде, попивая выдержанный ром со льдом.

Вероятно, он почувствовал наши взгляды, потому что он поднимает голову и начинает осматривать терминал.

Молли машет ему. Роджер Маркс прищуривается, словно пытается понять, кто она такая.

В его защиту можно сказать, что мешает яркий свет, струящийся сквозь световые люки, но ему все равно требуется поразительно много времени, чтобы понять: девушка размеров Молли, идущая к нему, крича «Папа!» – это его дочь.

Можно точно определить, в какой момент он ее узнает, потому что у него обвисает лицо. Полностью. У него страдальческое выражение лица, будто ему больно. Нет. Он выглядит так, как человек, которого поймали.

Роджер Маркс поднимает руку, но не жертвует своим местом в очереди, чтобы поприветствовать дочь. Это как раз в его стиле. Он никогда не доставлял себе неудобств и не тратил на нее время, когда она была травмированным подростком. Зачем ему начинать сейчас?

Я его ненавижу.

Я всегда его ненавидел.

Но я ненавижу его еще больше, потому что вижу, с каким нетерпением к нему идет Молли, а он просто стоит там, на одном месте, и на лице у него страх.

Я бегу за Молли, чтобы догнать ее, и с силой сжимаю ручку сумки, словно это бейсбольная бита. Я изобью Роджера Маркса до потери чувств в аэропорту, если он не будет по-доброму общаться со своей дочерью. И плевать на то, что в моем посадочном талоне стоит отметка TSA-Pre[91] и я лишусь этого статуса.

– Привет, – говорит Молли отцу. – Не ожидала увидеть тебя здесь.

– Привет, лапочка, – отвечает он. Роджер Маркс относится к типу мужчин, которые называют женщин «лапочками». Он склоняется вперед, чтобы она поцеловала его в щеку, сам он не целует ее в ответ. – Как мы неожиданно встретились.

– Да, – кивает Молли. – Я думала, что тебя нет в городе. Только что вернулся?

– На самом деле улетаю, – сообщает он. – Ненадолго на Барбадос. На турнир по гольфу.

– А-а, – медленно произносит Молли. – И… м-м… кто это?

Молодая женщина смотрит в пол округлившимися, полными ужаса глазами, словно только что заметила ползущего у нее по ноге таракана и не может отвести от него взгляд.

– Саванна, это моя дочь Молли, – поворачивается к ней Роджер.

Девушка поднимает глаза и очень ненадолго встречается взглядом с Молли.

– Приятно с вами познакомиться, Молли.

У нее легкий южный акцент, голос дрожит. Она или очень робкая, или очень испуганная.

– Я тоже рада с вами познакомиться, – говорит Молли.

Следует долгая, очень долгая пауза.

– А вы кто? – спрашивает у меня отец Молли и весело протягивает мне руку, с такой энергией, появившейся словно из ниоткуда, обычно хлопают по плечу. Похоже, он очень хочет увести разговор с темы его предстоящего путешествия и компаньонки, с которой он в него отправляется.

– Сет Рубинштейн, – говорю я. Я жду, что он вспомнит меня, я же встречался с его дочерью большую часть ее подростковых лет, но узнавания не происходит.

– Рад познакомиться с вами, Сет. Роджер Маркс.

Он произносит это с таким вводом, словно я должен сразу же узнать его имя и фамилию. В пятнадцати футах находится газетный киоск, где стоит целая полка книг в неоновой твердой обложке, они там светятся, а сам Роджер Маркс рад предоставить мне шанс познакомиться со знаменитостью.

– На самом деле вы встречались, – вставляет Молли. – Сет был моим бойфрендом в школе. Помнишь?

– А, конечно, – отвечает Роджер Маркс, хотя совершенно очевидно, что врет. – Рад снова увидеть тебя, Сет. Куда вы направляетесь вдвоем?

– В Чикаго, – отвечает Молли. Я почти никогда не слышал у нее такой тембр голоса, только когда она пытается не показаться расстроенной. – А оттуда в Висконсин.

Здесь для Роджера было бы естественно спросить свою дочь, зачем она летит на Средний Запад вместе со своим бойфрендом, с которым училась в школе, но это его совершенно не трогает и не интересует.

– Похоже, мы следующие, – говорит он. – Кто-то из вас хочет кофе?

Мне хочется попросить чай-латте с кокосовым молочком и льдом, чтобы ему пришлось десять минут ждать, но эта встреча на самом деле мучительна для всех, поэтому я сдерживаюсь.

– Нет, мы ничего не хотим, – отвечает Молли.

– Ну, был рад с тобой встретиться, лапочка, – говорит отец Молли, натужно изображая теплые чувства. – Увидимся в Лос-Анджелесе.

– Да. Отлично, – отвечает Молли с такой же неубедительной радостью. – Желаю хорошо повеселиться во время путешествия.

Она делает шаг вперед, чтобы обняться с ним, но он уже поворачивается к кассиру и говорит ему, что хочет взять.

Я будто увидел, как котенка сбила машина.

– Ой! – восклицает Молли, чуть не столкнувшись с Саванной. Я слышу унижение в ее голосе, но Роджер очень занят: дает работающему в кафе подростку указания, сколько времени варить ему эспрессо, и не замечает дочь.

Мне хочется схватить этого тупицу за густую шевелюру и хряснуть мордой о плексигласовый прилавок.

Молли разворачивается и идет прочь, но я задерживаюсь.

– Ублюдок, – тихо говорю я.

Роджер разворачивается.

– Прости?

Я с отвращением качаю головой.

– Это же твоя дочь, черт тебя побери.

– Сет, пойдем. – Молли возвращается и тянет меня за руку. – Все нормально.

– Ты не можешь обнять собственную дочь? Показать, что ты хоть немного рад ее видеть?

– Достаточно, – шипит Молли. – Не надо.

– Прости, папа, – бросает она через плечо. – Увидимся через неделю.

Она утягивает меня прочь и не оглядывается, когда быстро идет в направлении нашего выхода на посадку.

Я обнимаю ее за плечи, но она сбрасывает мою руку.

– Это было унизительно, – шепчет она. Я предполагаю, что она имеет в виду безразличие и апатичность отца при виде ее, но она разворачивается и смотрит мне прямо в лицо. – Никогда больше не делай ничего подобного, понял?

О, проклятье. Она злится на меня.

– Прости, – тут же говорю я. – Ты права. Я не должен был вмешиваться.

– Правильно. Не должен.

По ее тону я понимаю, что она хочет закрыть эту тему, но я не могу успокоиться.

– Я просто ему не верю, – заявляю я. – Он врал тебе, что его нет в городе? А кто эта девица?

Молли качает головой с каменным выражением лица.

– Кто знает? Не его жена. Это не имеет значения. С ним этот вопрос обсуждать не нужно. Не стоит оно того.

Я считаю, что стоит. Я хочу, чтобы она была так же возмущена, как и я. Накинулась бы на этого ублюдка, уколола бы ядовитым языком-кинжалом. Добежала бы до киоска «Хадсон Ньюс», схватила бы последнюю книжку про Мака Фонтейна и отдубасила бы его ею.

– Малыш, почему ты не хочешь его расстраивать? Какое тебе дело до его чувств?

– Потому что он мой отец, – отвечает Молли ничего не выражающим тоном. – В конце концов, я хочу поддерживать с ним связь, не хочу разрывать отношения. И мы ладим. Я пишу следующий фильм про Мака Фонтейна.

Я поражен, что она достаточно доверяет отцу, чтобы работать вообще по какому-то проекту, а уж тем более над низкопробным фильмом про частного детектива, но знаю, что это не мое дело.

– Хорошо. Я понял. Но ты все равно можешь на него злиться за его отношение.

– Он такой, какой есть. Я к этому привыкла. У меня есть мама. Все нормально.

Но это ненормально. Я вижу это – создается такое впечатление, словно она исчезла где-то внутри себя, она не реагирует ни на что. Мне это очень не нравится.

Я обнимаю ее, но Молли стоит неподвижно и напряженно. Я словно обнимаю корягу, выброшенную на берег моря.

– Послушай меня, – говорю я. – Мне его жалко. Его дочь – одна из самых экстраординарных людей, которых я встречал в своей жизни. А он все испортил. И он знает это. Именно поэтому он такой и есть. Он провалился, он обманул твои ожидания, и ему стыдно.

Молли делает глубокий вдох.

– Да? Вот от него-то я все это и унаследовала.

– Унаследовала что?

– Я тоже эгоистичный ублюдок, который отстраняется от людей, со склонностью к жестокости.

Я шокирован.

– Молли, ты совсем не такая.

– Нет, именно такая, – говорит она с ничего не выражающим лицом. – Я точно такая же, как он. Холодная, циничная и обижающая людей.

До этой минуты я никогда полностью не понимал значения выражения «пораженный ужасом». Я именно поражен и в ужасе.

– Ты совершенно точно не такая, – говорю я, желая втемяшить ей это в мозг. – Я даже не думаю…

– Нет? Саркастичная писательница прогоняет отличного парня, не дает о себе знать пятнадцать лет. Знакомо? Помнишь, как ты сказал, что я сбегаю от отношений? Браво. Я научилась этому у лучшего спеца.

– Молли, я не должен был этого говорить. Это было ужасно с моей стороны. Никто не представляет собой только свое прошлое. Никто не обладает только одной чертой.

– Да, я уверена, что во мне сочетаются все цвета чертовой радуги, но я унаследовала все свои дрянные черты от своего отца. Отношения пугают меня, я из них выхожу, сбегаю и обижаю людей, которые обо мне беспокоятся. И я знаю, что чувствуют эти люди, потому что отец так поступил со мной, понятно? И он продолжает так делать до сих пор, черт его побери. Ты небось гадаешь, как ты сможешь встроиться во все это, как милый человек, у которого есть чувства, который любит меня. Так и я тоже об этом задумываюсь.

У нее расширены зрачки, поэтому я понимаю, что она страдает. Она обрекает себя на страдания, будто впихивая в сложившийся образ, за создание которого частично несу ответственность и я.

Молли пишет конец нашей истории до того, как та даже началась.

– Молли? – смотрю я на нее. – Мы все делаем ошибки и несем за собой накопленный багаж. От этого ты не становишься плохим человеком. От этого ты – человек.

У нее выступают слезы на глазах.

– Спасибо за то, что сказал это. Но я не уверена, что это путешествие – хорошая мысль. Я тебе не подхожу. Не выйдет из этого ничего хорошего.

Я качаю головой.

– Ты не права. Прости, малыш. Но именно ты мне подходишь.

– Я не хочу к тебе так относиться. Я не хочу тебя обижать, приносить тебе боль. Я боюсь себя. – Она не плачет, но все ее тело сжимается. Кажется, что она использует все свои мышцы, чтобы остаться целой и не развалиться. – Я не хочу тебя снова потерять.

– Малыш, я тебе и не позволю, – говорю я, крепко сжимая ее в объятиях.

Когда она расслабляется и начинает плакать мне в шею, я знаю, что она хочет попробовать мне верить.