– Сегодня у нас в студии интересный гость, точнее, гостья, – сказала ведущая и широко, приглашающе улыбнулась. – К нам пришла писательница Маргарита Бородина. Маргарита Алексеевна, вы автор нашумевшей книги «На холме и под холмом», по которой был снят одноименный фильм. Расскажите, где вы сейчас живете, чем занимаетесь.

– Я живу в Израиле, работаю экскурсоводом.

– Вот уже много лет о вас ничего не слышно. Связано ли это с вашим отъездом в Израиль или есть какие-то другие причины вашего продолжительного творческого молчания?

– Я хочу рассказать вам очень интересную историю, – стараясь говорить ровно и не слишком быстро, сказала Марго. – Двадцать лет назад я узнала, что я – приемная дочь. Мои биологические родители были евреями, вся моя семья и со стороны матери, и со стороны отца была уничтожена нацистами. В попытке найти хоть каких-то родственников я поехала в Белоруссию, где встречалась с очевидцами ужасов, творимых там нацистами вкупе с частью местного населения.

– Маргарита Алексеевна, – попыталась перебить ведущая, но Марго не остановилась, продолжила упрямо:

– С частью местного населения. И вот там, в Белоруссии, совершенно случайным образом мне в руки попал дневник пятнадцатилетней девочки, Рины Краверской.

– Вы хотите сказать, что эта девочка стала героиней вашей знаменитой повести «На холме и под холмом»? – быстро спросила ведущая, явно довольная тем, что разговор возвращается к книгам.

– Нет, – медленно, громко и четко и сказала Марго, незаметно, в кармане, сжимая в кулаке тоненькую серебряную палочку. – Я хочу сказать, что книгу «На холме и под холмом» написала Рина Краверская, четырнадцатилетняя еврейская девочка, сожженная нацистами. Я всего лишь слегка отредактировала ее дневник и считать себя полноценным автором никак не могу. Но мне тогда казалось, возможно, ошибочно казалось, что другого способа издать ее дневник не было.

У ведущей расширились глаза, оператор за камерой смотрел на Марго, раскрыв рот.

– Вина перед этой девочкой много лет тяготила меня, и я решила исправить совершенную несправедливость, написав продолжение, книгу «За холмами». Она была издана пять лет назад под именем Рины Краверской, – так же ровно и четко продолжила Марго. – Эта книга, насколько мне известно, тоже пользуется определенной популярностью, и это прекрасно, поскольку позволяет необыкновенно талантливой девочке, которая могла стать замечательной писательницей, появиться в русской литературе. Надеюсь, она в ней останется.

За камерой возник солидный усатый человек в костюме и при галстуке. Он отчаянно махал руками, делая ведущей некие таинственные знаки. Ведущая смотрела на него зачарованно. Марго откашлялась, ведущая вздрогнула, перевела взгляд на Марго, спросила:

– Маргарита Алексеевна, я бы хотела уточнить, правильно ли я вас поняла. Вы утверждаете, что книга «На холме и под холмом» написана не вами, а некоей Риной Краверской, погибшей в пятнадцать лет от рук нацистов. А книга «За холмами», которую многие считали сиквелом, – она выговорила с удовольствием звучное модное слово, – на самом деле написана вами под псевдонимом Рина Краверская?

– Именно так, – согласилась Марго.

– Но почему вы решились рассказать об этом именно сегодня?

– Последние тринадцать лет я живу в Израиле, это мой первый визит в Россию, и, видя, насколько более свободной и открытой стала страна, я решила, что пришло время рассказать об этом публично. Спасибо вам за предоставленную возможность.

– Пишете ли вы что-нибудь сейчас? – торопливо спросила ведущая. – Героям «На холме и под холмом» четырнадцать-пятнадцать лет. Героям «За холмами» – семнадцать-восемнадцать. Не собираетесь ли вы дальше рассказывать об их жизни?

– Пока нет, – сказала Марго.

Усатый толстяк снова замахал руками, ведущая спросила, как Марго нашла Россию после стольких лет разлуки. Оставшиеся десять минут они с ведущей дружно обсуждали российские перемены. Едва выключили камеру, Марго вскочила со стула, поблагодарила ведущую, кивнула оператору и деловой походкой торопливо вышла из студии, мимо толстяка, ошалело смотревшего ей вслед. На улице она постояла в раздумье, дошла до ближайшего магазина, купила сыра, вина и вернулась в гостиницу. Открыв вино, она села с бокалом на подоконник, наблюдая за тем, как оранжевый диск то прячется за высотками напротив, то снова выплывает из-за них, с каждым разом опускаясь все ниже и ниже, пока не исчез совсем.

В темноте на ощупь она набрала междугороднюю, позвонила Ленке.

– Ну ты даешь, – сказала Ленка – Ты бы хоть предупредила, что ли.

– А ты что, смотрела?

– Да я на кухне возилась, Серега два ведра рыбы приволок, я солила. Включила телевизор, канал «Культура», а там – ты. Я аж по пальцу полоснула, чуть не отрубила.

– Ты же все это знаешь.

Пять лет назад пришло очередное письмо от Ленки. Теперь они писали друг другу открыто, ничего не боясь. Первый листок был исписан всякой жизненной мелочью, интересное начиналось на втором. «У нас тут совсем новые времена, – писала Ленка. – Хорошие или плохие, пока непонятно. Все как сумасшедшие ринулись в бизнес, даже Серега мечтает открыть завод по производству рыболовных снастей, представляешь? Люська Островская открыла свое издательство. Кстати, я отдала ей твою рукопись, ту, что ты мне оставила. Я ее читала четыре раза, и все четыре раза не могла оторваться и рыдала всю ночь. Серега тоже читал, не рыдал, конечно, но понравилось очень. Люська ужасно обрадовалась, сказала, что издаст, я с ней договор подписала, по твоей генеральной доверенности. Теперь сердись на меня сколько хочешь, но я все равно думаю, что поступила правильно. Такая книга не должна у меня в шкафу под полотенцами лежать, ее должны люди читать».

Марго повертела листок в руках, сложила обратно в конверт. Вечером показала Борьке, он почесал нос задумчиво, спросил:

– Сердишься? Радуешься?

– Да нет, – удивляясь самой себе, сказала Марго. – Просто судьба.

В ответном письме она не написала ни слова о книге. Ленка тоже перестала об этом писать.

– Ты же все это знаешь, – повторила Марго.

– Одно дело по секрету знать, а тут раз – и на всю страну, – возразила Ленка.

– Как я смотрелась?

– Нормально смотрелась. Ведущая словно микрофоном подавилась, а ты нормально смотрелась. Как ты туда попала?

– Глеб помог. Я обратилась к его лучшим чувствам, а он к своим лучшим связям.

Ленка хихикнула, но остановилась, попросила серьезно:

– Объясни мне, зачем?

– Не хочу больше жить во вранье.

– То есть, я так понимаю, карьера твоя литературная кончилась? Потому что после таких признаний… Да не лезь ты под руку! Это я Сереге говорю, он кричит, что как раз наоборот.

– Я не знаю, Лен. Пока на мне это висело, я писать не могла. А теперь – не знаю.

– Ладно, – сказала Ленка, – это я так. Значит, завтра улетаешь? Звони сама, я не буду, больно дорого. И приезжай. Коську с Настей больше не балуй, ни к чему им такие дорогие подарки.

– Я позвоню. И вы приезжайте, обязательно приезжайте. Мы будем очень-очень ждать.

– Приедем. Вот Настя поступит – и приедем.

В десять телефон зазвонил снова.

– Ну, здравствуй, Маргарита Алексеевна, – сказал знакомый острый голос.

– Здравствуй, Людмила Кимовна, – помедлив, ответила Марго.

– Трубку не повесила, – сказала Люська и шумно выдохнула. – Стало быть, простила меня.

– Столько времени прошло, – дипломатично заметила Марго.

– Я, между прочим, свою вину искупила, книжку твою издала.

Марго пожала плечами, спохватилась, сказала:

– Спасибо.

– Сердишься?

– Нет. Только не понимаю зачем.

– Деньги, Маргарита Алексеевна, скажу честно. Барыши, прибыль. У меня же свое издательство, с твоей, можно сказать, легкой руки. Кстати, как обстоят дела с твоей первой книгой? У кого права?

– Я не знаю.

– Если бы я могла действовать от твоего имени, скажем, как твой литературный агент, я бы попробовала разузнать.

– Зачем это тебе? – удивилась Марго.

– А то ты не понимаешь, – усмехнулась Люська. – Сейчас будет такой всплеск интереса к тебе, после того, что ты сегодня устроила. Слушай, ты сейчас пишешь что-нибудь? Написала что-нибудь за эти годы?

– Нет и нет, – сказала Марго.

– Жаль, – вздохнула она. – Сейчас самый подходящий момент. Вот что, давай-ка мы встретимся и поговорим, я в Москве сейчас. Какие у тебя планы на завтра?

– Сегодня ночью я улетаю домой.

– Жаль, – повторила она. – Тогда так. Я буду в Израиле в декабре, подлечиться еду. Я тебе позвоню, мы встретимся. Какой у тебя телефон?

Как и в прежние, давние времена, отделаться от нее было невозможно, разве только повесить трубку. Марго продиктовала телефон и попрощалась.

В аэропорт она ехала на такси, сидела на переднем сиденье, смотрела, как мелькают стрекозиные глаза фонарей, как телеграфной лентой тянется разделительная полоса.

На душе было непривычно пусто и легко, так легко, как бывало в детстве, когда тяжеленное зимнее, ватином подбитое пальто сменялось тонким демисезонным и казалось на каждом шагу, что сейчас взлетишь от этой непривычной легкости.

И в самолете, зажатая в узком кресле возле окна, она продолжала ощущать эту странную легкость, словно не только внешняя ее оболочка летела сейчас высоко над землей, но и внутри нее тоже совершался полет, непонятно куда и непонятно откуда, но точно полет, отсутствие силы тяжести, легкость, пустота и свобода. Спать не хотелось совершенно, она достала из сумки блокнот, намереваясь составить список дел на завтра, но вдруг перевернула его, открыла с другой стороны, вывела крупными печатными буквами название «Вдали от холмов», засмеялась и начала писать, быстро и уверенно.

Сонная девочка в кабинке паспортного контроля равнодушно пролистала ее паспорт, стукнула печатью так неожиданно громко, что даже сама вздрогнула. Забирая паспорт, Марго улыбнулась ей, и девочка улыбнулась в ответ.

Выйдя в зал ожидания, она оглянулась. Борька стоял за барьером, уткнувшись в газету. Она подошла, встала рядом. Он поднял глаза.

– Сорок три, – сказала Марго. – Я успела досчитать до сорока трех, прежде чем ты осознал, что я стою рядом. По-моему, это новый рекорд.

– Это жульничество, – объявил он, целуя ее и забирая чемодан. – Ты считала в два раза быстрее. Ты жулик. Я понял это давно, когда вместо двух обещанных детей ты родила мне двойню. Я видел твое интервью. Эта ведущая слишком хорошо воспитана, чтобы сказать это тебе в глаза, да еще в прямом эфире, но уверенность, что ты жулик, просто светилась на ее лице.

– Тебе понравилось?

– Слово «понравилось» к этому интервью совершенно неприменимо. Но ты вела себя достойно. Ты и сама знаешь. У тебя радостно-ошарашенный вид человека, которому объявили, что его смертельный диагноз был ошибочным.

Марго улыбнулась, не поднимая глаз, он глянул искоса, спросил:

– Что-то еще?

– Я начала новую книгу. Написала первую главу.

Он остановился, взял ее лицо в ладони, вглядываясь так пристально, словно пытался прочесть написанное. Потом отпустил, подхватил чемодан, сказал:

– Если выкинуть из сарая садовые инструменты и прочую рухлядь и сделать там окно, у тебя будет своя личная писательская резиденция.

– А где мы будем все это хранить?

– Мы должны быть честны друг с другом и сами с собой, – серьезно сказал он. – Нам совершенно не нужны садовые инструменты. Мы не умеем ими пользоваться, и у нас нет сада. То, что растет у нас во дворе, даже человек с очень богатым воображением садом не назовет, скорее джунглями. И шезлонгами пользоваться мы тоже не умеем. В джунглях нужны не шезлонги, а гамаки. Впрочем, шезлонги можно отдать детям. Пусть поставят у себя в комнатах по шезлонгу и будут принимать гостей как древние римляне, развалившись на ложах. Если, конечно, они когда-нибудь узнают о существовании древних римлян.

– Ты им расскажешь. Как они?

– Дети? Буйствуют. Лейка заявила, что бросает балет и идет заниматься восточными единоборствами. Шмулик хотел ее перещеголять, но не смог придумать – как. Я предложил ему получить права на яхту или на самолет. Он был не уверен, что ты согласишься, и спросил, не может ли он это делать, когда ты уедешь на очередную экскурсию.

– А ты что?

– А я сказал, что мама должна быть дома, когда он делает такой важный жизненный выбор.

– Мама должна быть дома, – повторила Марго.

Это было очень здорово – вернуться домой.