– Светлана, а чёй-то ты… На собрание намылилась? Вот уж редкая птица…

– Ой, баб Нюр, не шипи… – Светка заговорщицки понизила тон. – Чего… там, говорят, учитель новый… сильно больно хорошенький. Ну а чего… он уже сколько здесь? Две недели… а я еще не видала… А? Ну чего? Огонь, да? Правда? – она пихнула старушку плечом и весело подмигнула чрезмерно накрашенным глазом.

Баба Нюра поджала губы:

– Правда-то правда, да не про тебя правда эта! Смотри-ка ты… титьки она выкатила! Товар пошла рекламировать? Да только твой секонд-хенд тута без надобности, – буркнула баба Нюра, глядя исподлобья.

Но Светлана, не слушая ее, уже семенила мелкими шажками на высоких каблуках по школьному коридору. Баба Нюра, насупившись, наблюдала.

У дверей класса женщина остановилась, одернула короткую юбку, поправила вырез платья, пытаясь придать хоть какую-то форму своей поникшей груди, и, бросив напоследок вызывающий взгляд на бабу Нюру, деликатно постучала. Старушка в ответ погрозила ей кулаком.

– Вот же ж холера бесстыжая!

Светлана раздраженно отмахнулась и шагнула в кабинет.

Когда Кир вошел в класс, родители уже сидели за партами. Он скользнул равнодушным взглядом по собравшимся. Их было совсем немного, что лишь усиливало ощущение пустоты и бессмысленности происходящего.

В классе, пропитанном смесью дешевого парфюма, табачного дыма и какой-то неопределенной, удушающей провинциальной убогости, эти люди, сидящие за школьными партами, казались ему существами из другого мира. Вроде бы тоже родители, как и родители учеников в его прежней жизни, но в то же время совершенно иные – чужие, непонятные, отталкивающие. Он не испытывал к ним ни малейшего интереса, ни желания понять их жизнь, вникнуть в их проблемы. Его взгляд скользил по лицам, не задерживаясь ни на одном дольше секунды. Взгляд пустой, безразличный, словно смотрел он не на людей, а на мебель в классе.

За первой партой сидела женщина в обтягивающем коротком платье, из глубокого декольте которого выглядывала дряблая, покрытая веснушками грудь. Похотливый блеск в ее глазах, неуместный яркий макияж, вульгарные жесты – всё это вызывало у Кира лишь брезгливость. «Наверное, мамаша Вешниной, тот же стиль… яблочко от яблоньки…» – равнодушно подумал он.

Дальше – здоровенный мужик в засаленных куртке и кепке, пропахший соляркой и дешевым табаком, сидел, сгорбившись, и сонно покачивался, словно вот-вот уснет. Он громко, протяжно зевал, каждый раз чуть не выворачивая челюсть и жмуря сонные глаза.

Бледная, почти бесцветная женщина с пегими волосами, затянутыми в тугой пучок. Она нервно теребила край синтетической кофточки, а ее глаза, словно у испуганной птицы, бегали по классу. «Наверное, мать близнецов Зайцевых, постоянно опаздывающих и вечно неподготовленных. Очень похожи».

За последнюю парту втиснулся мужчина с обветренным лицом и мозолистыми руками, в простой клетчатой рубашке, которая, казалось, вросла в него. Он молча смотрел перед собой, изредка тяжело вздыхая. Мужик постоянно поправлял сползающую на глаза вязаную шапку. Потом снял ее, положил на парту и тут же уронил, задев локтем.

– Тьфу ты, пропасть… – пробормотал он, неловко нагибаясь, чтобы поднять ее. Мужик водрузил шапку обратно на голову, она тут же снова начала сползать ему на глаза.

И еще несколько лиц – размытые, незнакомые: мать, отец, бабушка… «Как же вы все меня раздражаете», – пронеслось в голове Кира.

Он стоял перед ними, вызывающе эффектный, высокий, подтянутый, в дорогих джинсах, неброском, но изысканном джемпере и стильных итальянских ботинках. На стуле рядом стоял солидный кожаный портфель. Кир не пытался произвести на них впечатление, ему было плевать на их мнение. Он не нуждался в их одобрении, не искал их расположения. Эти люди и их дети были ему совершенно безразличны. Посади на их место картонные манекены, он смотрел бы на них так же.

После короткой паузы он начал собрание:

– Здравствуйте! Меня зовут Кирилл Александрович Калашников, я новый учитель истории и классный руководитель ваших детей…

Его голос звучал ровно, монотонно, начисто лишенный каких-либо эмоций. В прошлом Кир умел увлечь родителей, рассказать о каждом ребенке что-то хорошее, вселить надежду в успех любого, даже самого слабого ученика. Сейчас он просто монотонно отчитывал программу: нормы, правила, условия. Обязаны – не обязаны, подпишите, что ознакомлены, подпишите то, подпишите сё… Ему не было дела до чувств этой вульгарной мамаши или сонного, пропахшего соляркой мужика.

Он закончил собрание. Равнодушный взгляд снова скользнул по лицам родителей. Сухо попрощавшись, он жестом указал на дверь. Раздался скрежет отодвигаемых стульев, шарканье ног, приглушенный гул голосов. Родители, словно стадо овец, покорно потянулись к выходу. «Приведите ко мне, звери, ваших деточек…» – эта странная, почти зловещая фраза неожиданно всплыла в его сознании. Кир остался один в пустом классе, чувствуя, как пустота и отчаяние сжимают его сердце ледяными тисками.

Школа опустела. Стихли все звуки. Кир всё сидел и сидел в своем кабинете. За окном зарядил противный позднеосенний дождь.

Он сидел, прислушиваясь к барабанящему дождю. Мысли его были далеко отсюда… В Москве сейчас он, скорее всего, ужинал бы в любимом ресторанчике в тихом переулке, в компании одной из своих очаровательных девушек. Потом они переместились бы в уютный бар, наполненный мягким светом и приглушенной музыкой. Оттуда смех и флирт плавно перетекли бы в жаркий, страстный секс в отеле или у нее дома. А после, вернувшись в свою «берлогу», он бы полил мамин цветок на окне, затем долго стоял под горячим душем и после сладко уснул, укутанный в теплое легкое одеяло. Но вместо этого ему сейчас придется идти в ту проклятую, убогую халупу, которая теперь называлась его домом.

Кирилл поежился, представив, какой холод его ждет. Он не удосужился растопить печь с утра, и теперь дом наверняка промерз насквозь. Мысль о возвращении туда вызывала у него отвращение. «Снова переобуваться в эти дурацкие калоши. Идти в сарай за дровами по размокшей, склизкой тропинке… Хорошо хоть дров наколол на пару дней вперед… В сарае, конечно же, кромешная тьма – до сих пор непонятно, почему сюда никто не провел свет! И эта дорожка… Неужели сложно было сделать нормальную дорожку? А что за идиотская привычка закрывать сарай на гвоздь? Давно уже придумали замки, щеколды… хотя бы простой крючок можно было повесить! Но нет, в Кузичах сарай закрыт на гвоздь, который нужно поворачивать пальцем. Символ местной эстетики, мать ее… Надо будет ждать, пока печь полностью прогорит, значит лечь спать придется не скоро. Стоп, а чем ужинать-то? Ничего же нет… Вот сука!»

Он привык к тому, что в Москве в постоянном доступе круглосуточные магазины и доставки готовой еды. Нет, он не выпендривался, как говорила баба Нюра, просто он вырос в той жизни, он к ней привык. Та жизнь была естественна и понятна – здесь же… Кир вздохнул и уронил голову на руки… Здесь магазин работает до семи, а сарай закрывают на гвоздь…

В дверь тихонько постучали.

– Да! Войдите, – Кир вынырнул из своих мыслей.

В приоткрытую дверь заглянула баба Нюра.

– Можно, Кирюш? – он стал для нее Кирюшей после того, как шуганул пацанов, которые мешали ей мыть пол в школе.

– Конечно, проходите.

– Чего сидишь, чего высиживаешь? Все разошлись, мне школу закрывать надо… О чем задумался, Кирилл Александрович? – баба Нюра присела напротив него, устроившись на краешке стула.

Кир молча смотрел на нее, подперев подбородок руками. За окном, всё больше усиливаясь, стучал дождь, добавляя тоски в и без того унылую картину.

– Чё ж ты, парень, с такой тоской-то смотришь, словно щенок потерянный? – участливо спросила баба Нюра, вглядываясь в его лицо.

Кир горько усмехнулся.

– Пропадешь ты тут, слышь, ежели вот так-то всё принимать будешь, – продолжала баба Нюра, качая головой. – Жизнь-то она, знаешь, какая… Всяко бывает…

– Я не хочу ничего принимать, – Кир равнодушно отвернулся к окну, – мне здесь ничего не нужно. Я не хочу быть здесь.

– Но ты уже здесь…

– Да… и меня это бесит! – Кир сжал кулаки.

– Ты можешь остановить вон тот дождь? – баба Нюра кивнула на окно, по стеклу которого стекали струйки воды.

Кир снова уронил голову на руки.

– Нет…

– А что сделаешь, если идти все одно надо?

– Зонт возьму… – почти шепотом ответил Кир.

– Вот и здесь – просто иди… и не бейся ты своей дурной башкой в стену о том, чего изменить-то не можешь.

– А если могу? – с вызовом спросил Кир, поднимая на нее взгляд.

– Останови дождь… Кирюша, – спокойно повторила баба Нюра.

Она встала, подошла к Киру, который снова сидел, опустив голову. Положила руку ему на плечо.

– Ты, видать, и дом не протопил, и есть тебе неча… Да?

Он молча кивнул.

– Ты, сынок, бери давай себя в руки-то. Везде, слышь, люди-то живут, у нас тут еще не самая дыра. Пойдем, – она ласково потрепала его по плечу.

Кир повернул голову и посмотрел на старушку.

– Куда?

– Покормлю тебя, да переночуешь сегодня у меня, в тепле. Пока ты свой-то дом протопишь, уж и утро настанет. Пойдем-пойдем, – она потянула его за руку.

Кир поднялся. Баба Нюра выглядела совсем крошечной рядом с ним.

– Ох и здоров же ты, Кирилл Александрович, всё не привыкну. – Кир грустно улыбнулся. – Хорош, ох и хорош, дьявол. Наши бабы теперь тебе прохода не дадут. Светка-то, вона, сегодня уже титьками наружу прибегала, жди и других…

Он усмехнулся.

– Нет, это они зря, не нужен мне никто.

– Судьба, она, парень, не спрашивает, – покачала головой старушка.

– Ну… моя судьба точно не здесь.

– Как знать… Пойдем уж.

Они вышли на школьное крыльцо. Дождь припустил еще сильнее, отчаянно барабаня по крыше. Баба Нюра, повозившись с дверью, закрыла замок, подергала ручку, проверяя, надежно ли закрыто. Кир раскрыл большой зонт и, согнув руку в локте, молча предложил ее бабе Нюре.

– Кавал-е-е-р! – улыбнулась баба Нюра, взяла Кира под руку, и они направились к машине, которая ждала их у ворот, тихо урча заведенным двигателем. Черный блестящий BMW выделялся на деревенском фоне, словно космический корабль.

– А как это? А кто ее тебе завел-то? Никого же нет в школе-то… – удивленно покосилась баба Нюра на урчащий двигатель.

– Дистанционный запуск…

– Чудеса, – тихонько буркнула баба Нюра.

– П-р-р-р-ошу, мадам! – Кир раскрыл перед старушкой пассажирскую дверь.

– Да ты что! Куда? Да я сроду на таких не ездила, у меня и боты-то грязные… Н-е-е-е, пойдем пешком, тут недалеча…

– Мадам, мне вас на руках в салон внести? Я жду… – Кир улыбаясь смотрел на маленькую старушку.

Баба Нюра осторожно, почти боязливо, присела на мягкое кожаное кресло. Кир захлопнул дверь. Обегая машину спереди, мелькнул в свете фар. Ловко запрыгнул за руль. Включил музыку. Повернулся к притихшей бабе Нюре и спросил:

– Куда прикажете?

Баба Нюра сидела, словно завороженная, и с нескрываемым восхищением разглядывала салон современной машины. Она погладила морщинистой рукой упругую кожу обшивки дверей, провела рукой по торпеде… Кир наблюдал…

В салоне горел мягкий свет. Приятное тепло уютно обволакивало. Тихо играла музыка. Голубое свечение множества приборов и кнопок напоминало не салон автомобиля, а, скорее, кабину самолета.

– Ну что, поехали? – Кир уверенно выехал со школьного двора.

Машина шла плавно, мягко глотая сельские ухабы.

– Д-а-а-а, Кирюша, я понимаю… Понимаю… – баба Нюра посмотрела на него и покачала головой.

– Не уверен… – процедил Кир сквозь зубы.

– Ты думаешь я старая, головой пло́хая? Я ничего, Кирюш, не понимаю в новой жизни, в таких вот машинах сроду не каталась, но люди… слышь, люди… что в мое время, что сейчас душой маются… И ты, вон, себя изводишь, я же вижу…

– А поехали кататься? – вдруг бодро предложил Кир. – А? А то мы тут крадемся на цыпочках по ухабам… Поехали, покажу, на что эта малышка, – он постучал по рулю, – способна.

– Да куда? Поздно уж…

– Плевать! – Кир так резко развернул машину, что старушка ойкнула.

Он выехал на центральную улицу и по размытой грунтовке направился к шоссе.

Кир привычно-лихо гнал машину. Цифры спидометра уверенно ползли вверх. Дождь истерично хлестал в лобовое стекло, мощные фары разрезали мрак, выхватывая из него лишь мокрую ленту асфальта и летящие навстречу струи дождя.

– Потише ты, окаянный! Убьемся ведь! – баба Нюра вцепилась в ручку двери побелевшими пальцами. – Куда гонишь-то, как заполошный?!

Внезапно вдалеке в свете фар вспыхнул дорожный указатель: «Москва – 670 км». Кир со всей силы ударил по тормозам… Педаль затряслась под его ногой, как живая, – это ABS, отчаянно пыталась сохранить управление, пытаясь спасти машину от беды. Но на такой скорости и в такой ливень эта битва была заранее проиграна.

Шины взвизгнули пронзительно и зло. Машина резко подалась вперед. На лобовое стекло обрушилась стена воды, хлынувшая с крыши. Бабу Нюру кинуло вбок. Грубый ремень удержал, врезавшись в плечо и грудь, сбив дыхание, и отбросил ее обратно в кресло. Машину повело. Зад бросило вбок, сначала в одну сторону, затем в другую. Мощная машина устояла, не перевернулась. Их крутануло на мокром асфальте, и мир превратился в карусель из брызг, тьмы и света фар, бьющих уже в пустоту поля. Скользя и крутясь по мокрому асфальту, машина съехала на обочину и, влетев в раскисшую придорожную траву, замерла.

В салоне автомобиля повисла давящая тишина. Ее нарушали лишь стук дождя по крыше и гипнотизирующие, словно метроном, щелчки аварийной сигнализации.

Кир замер, сжав руль. В свете приборной панели его лицо было будто каменным, в глазах – немая ярость. Взгляд прикован к тому месту, где в холодном свете фар, прямо напротив машины, как призрак, сквозь пелену дождя и стекающих по стеклу потоков воды горел дорожный указатель… Знак, который отделял его от прежней жизни. Это расстояние на своей мощной машине он мог преодолеть за несколько часов. Теперь же – это была бездна, пропасть между двумя мирами…

Когда машина окончательно замерла, баба Нюра несколько секунд сидела абсолютно неподвижно, не в силах пошевелиться. Она почти не дышала, вслушиваясь в стук собственного сердца, которое теперь отдавалось глухими ударами в висках. Постепенно до ее сознания начали доходить звуки: стук дождя по крыше и навязчивое, судорожное щелканье «аварийки». Ее морщинистые, руки, всё еще судорожно сжимающие ручку двери, медленно разжались. Она опустила их на колени, где они беспомощно задрожали, выдавая ужас, который она только что пережила.

– Чтоб тебя… – выдохнула она хрипло. – Сердце сейчас выпрыгнет… ты…

Она медленно повернула голову к Киру. Ее лицо было мертвенно-бледным. На лбу выступила испарина. Баба Нюра замолчала. Она посмотрела на его сведенное судорогой лицо, на глаза, полные ярости и боли, на белые костяшки пальцев, впившихся в руль. Потом взгляд скользнул на знак, маячивший в потоках воды за стеклом. И в ее глазах испуг медленно уступил место острой, щемящей жалости к этому большому, сильному и такому беспомощно-несчастному парню. Она чувствовала сердцем – сейчас не время для слов, не время для упреков. Сейчас нужно просто молчать.