По дороге, лентой извивающейся меж двух полей спелой ржи, спотыкаясь, бежал мальчишка лет десяти. Худенькое тело трясло от беззвучных рыданий – на тонкой детской шее алел свежий ожог в виде креста. Паренек забежал в рожь, рухнул на землю, смяв спелые мокрые после недавнего дождя колосья, и стал в бешенстве колотить кулаками землю, выкрикивая бессвязные проклятия. Только сейчас он смог дать волю эмоциям, только здесь, где его никто не видел и не слышал, он смог закричать от нестерпимой боли. Спрятанный от всего мира шелестящей стеной колосьев, он, наконец, разрыдался. Не просто заплакал – завыл от боли, обиды, бессильной злобы, раздирающей на части детскую душу. Тощие кулачки яростно колотили землю. Вскочив на ноги, со злостью вырывая и бросая на землю пригоршни колосьев, ребенок словно пытался выместить на них всю свою боль.

– Ни мать, ни Наташку, ни отца!!! – неслось над полями страшное детское проклятье…

Именно здесь, в боли и отчаянии, скрепленная, словно печатью, страшным ожогом, рождалась клятва. Клятва, которая станет его броней – больше никто не увидит его слез, никто и никогда не дождется ни жалости, ни сочувствия! Ни мать, сломленная, покорная, принимающая все выходки пьяного мужа. Ни сестра Наташка, безмолвная, бледная тень. И уж тем более он, источник всех бед, монстр, разрушивший всё, – отец…

Вместе с отчаянием в его душе зарождалось нечто новое, холодное и жесткое – ненависть. Обжигающая, всепоглощающая ненависть. Она поднималась в нем ледяной волной, захлестывая, поглощая, и он не сопротивлялся. Пусть захлестнет, пусть станет его щитом, его оружием. Он чувствовал, как эта ненависть меняет его, превращая из испуганного, забитого мальчишки в кого-то другого… В кого-то холодного, жесткого – в безжалостного хищника.

Постепенно рыдания становились всё тише и, в конце концов, парнишка уснул, лежа на сырой земле, меж разбросанных растерзанных колосьев, – маленький зверь, раненый, но не сломленный.

Как известно, история не терпит сослагательного наклонения. Виталик Ефимов вполне мог бы вырасти приличным человеком, добрым, заботливым, завести семью и прожить долгую счастливую жизнь. Мог бы… если бы не…

Его родители, Светлана и Василий, поженились рано. Вася, только вернувшийся из армии, заприметил юную Свету на танцах в соседней деревне, где она скромно-одиноко стояла у стеночки, с завистью поглядывая на более удачливых подруг, кокетливо танцующих с ребятами. Прислонившись к косяку, он лениво жевал травинку и наблюдал за Светой. Вася щурился, оценивая ее как лошадь на ярмарке. «Небось, приданого кот наплакал, – думал он. – Зато смирная, работящая. С такой проблем не будет». Света не была красавицей, не блистала остроумием, но в ее скромности и тишине Василий увидел залог послушания и покорности. «Такая будет хорошей женой», – решил он. «А то, что не красавица – даже к лучшему, другие мужики заглядываться не будут, зато мне она по гроб жизни будет благодарна, что взял ее». Вася сплюнул травинку и, решившись, направился к Свете.

– Чё одна стоишь? – бросил он небрежно.

Светлана вздрогнула от неожиданности.

– Да так… никого не знаю, – прошептала она, опустив глаза.

– А со мной познакомишься? Вася я, – он протянул ей руку. – Может, потанцуем?

Светлана робко посмотрела на его большую, грубую руку и нерешительно протянула свою маленькую холодную ладошку. Вася довольно ухмыльнулся. Он вывел ее на середину зала и, неловко обняв за талию, начал переминаться с ноги на ногу, пытаясь попасть в такт музыке. Светлана почти не двигалась, словно боясь сделать лишнее движение.

– Чё зажатая такая? Расслабься, – пробурчал Вася ей на ухо.

– Я… я не умею танцевать, – прошептала Светлана.

– Ничего, я тебя научу. – Вася прижал ее к себе покрепче. Светлана замерла, ее тело напряглось. Она чувствовала его дыхание на своей шее, и ей стало не по себе, ведь она впервые была так близко с парнем.

После танца Вася повел Светлану на улицу, где, прислонившись к стволу березы, начал рассказывать ей о службе в армии.

Света смотрела на него во все глаза – высокий, сильный, и чем она его привлекла? Она опасалась его напора, но Вася понимал, что с ней нельзя себя вести так, как с другими девками. Сразу под юбку не лез, не лапал – выжидал. Очень скоро ему, видному парню, удалось завоевать сердце скромной девушки, а через полгода он уже делал ей предложение. Света, потупив глаза, тихо согласилась.

Сыграли скромную свадьбу и вскоре у пары родился сын – Виталик. Жизнь шла своим чередом: Света работала дояркой, Вася управлял трактором. Обычная семья, не хуже и не лучше других в деревне. Их мальчуган, Виталик, рос озорным, любопытным, веселым. По деревенской мерке семья считалась положительной: муж жену не бил, по бабам не гулял, выпивал в меру, по праздникам. В такие дни он был особенно игрив и щедр с сыном.

Через два года в семье появилась дочка, чему молодой отец не сильно обрадовался. Девочку он совсем не хотел, ему нужен был еще один сын, как доказательство его, Василия, мужественности – отец двоих сыновей! Звучит! Сыновья – это гордость! Сыновья – это опора! А дочка, что с нее толку, кому она нужна? Ну, что делать, народилась, пусть живет.

Василий стал чаще приходить домой под хмельком и при каждом удобном случае костерить жену, мол: «Родила непонятно что, так знай молчи!». Света, покорная и тихая, сносила упреки молча, не жалуясь, виня себя в том, что родила мужу нежеланную дочь. Да и жаловаться было некому. Отец Светы умер, когда девочке исполнилось десять лет, а мать умерла за полгода до рождения ее первенца.

Дочку Наташку Света воспитывала сама, в полной покорности отцу и брату. Виталик, пользуясь своим положением «старшего», частенько задирал и обижал сестру, но Наташка никогда не жаловалась. К отцу подходить было бесполезно – он всегда принимал сторону сына. «Брат – мальчик, а значит, прав», – говорил он. «Не лезь, и не будешь получать, а получила – молчи». Мать же только вздыхала и учила дочь: «Не шуми, не спорь, терпи, веди себя тихо».

К тому времени, как Света забеременела в третий раз, Виталику исполнилось восемь, Наташе – шесть. Узнав о беременности жены, Василий впал в ярость:

– Ты что, совсем охренела, дура?! – орал он, тряся громадными кулачищами над головой испуганной Светланы. – Куда нам еще рты?! Иди, делай аборт!

Света робко пыталась возразить, сказать, что узнала поздно, что на аборт идти уже нельзя… Именно тогда Василий впервые ударил жену. Резко, наотмашь, как бьют назойливую муху. Ударил и замер, словно опешив от собственной дерзости. Он ждал реакции жены, но Света, как всегда, стерпела, смолчала… И с этого дня пощечины стали частым явлением в их доме. Не так приготовила ужин – подзатыльник. Не так ответила – пощечина… Доставаться стало и детям.

Света ждала двойню. Узнав об этом, муж разразился новым потоком отборной брани… Когда пришло время рожать, Света, собрав небольшой узелок, сама уехала в роддом, предварительно пристроив Виталика и Наташу к соседке. Иногда, пребывая в хорошем расположении духа, муж брал у соседа машину и подвозил ее до станции, но в этот раз она решила не просить. Зачем лишний раз провоцировать на гнев, ведь он так зол на нее за эту беременность.

В роддоме ей сделали плановое кесарево, но детей, мальчика и девочку, сразу унесли, ничего толком не объяснив. На все ее робкие расспросы врачи лишь отводили глаза и отделывались общими фразами, мол: «Слабенькие, нужно время». Света лежала в палате, душа замирала от тревоги. Что-то было не так. Она чувствовала это сердцем. Молоко прибывало, грудь наливалась, тяжелела, а детей не приносили… Света плакала ночами в подушку, чтобы не тревожить соседок по палате. Мысли роились в голове, одна страшнее другой.

Только через неделю, показавшуюся вечностью, ее вызвали к заведующему отделением. Уставший старый врач с морщинистым лицом землистого цвета и печальными блеклыми глазами сидел за своим столом. Он долго молчал, перебирая бумаги, а потом монотонно, словно зачитывая приговор, начал перечислять диагнозы ее детей. Сложные медицинские термины ничего не говорили Свете, она понимала только одно – их слишком много для таких крошечных, беззащитных младенцев. Мир поплыл перед глазами, ком подкатил к горлу. Она с трудом сдерживала рыдания, кусая губы до крови. Врач долго говорил что-то еще, но Света уже не слышала его.

Светлана не могла, не хотела оставлять детей. Сколько бы врачи ни уговаривали, какие бы мрачные прогнозы ни рисовали, она отказывалась верить в безнадежность.

– Это может случиться с кем угодно, – шептала она, прижимая к себе крошечные свертки, – но не с моими малышами». Они тихо сопели в своих кроватках, такие хрупкие, такие беззащитные… «Но ведь… вырастут же! – мысленно успокаивала себя Света, – Наташка, – та всего два килограмма при рождении весила, а вымахала вон какая – ничем не хуже других. И эти вырастут, обязательно вырастут. Врачи просто перестраховываются, они всегда преувеличивают».

Через три месяца стало ясно – врачи не преувеличивали. Дети не поднимали головки, не пытались ухватить яркую погремушку, девочка не фиксировала взгляд, мальчик не реагировал на звуки. Врачи разводили руками, тяжело вздыхая:

– Если бы вы были в Москве… Там, может, и смогли бы помочь. А что у нас тут?

Света цеплялась за каждую возможность. Ездила с малышами в райцентр к врачам, часами просиживала в душных коридорах чиновничьих кабинетов, писала бесконечные письма – жалобы, просьбы, мольбы. Драгоценное время было потрачено на пустые обещания и надежды, которые так и не оправдались…

К шести месяцам приговор был окончательный – дети никогда не смогут сидеть, ходить, говорить. Мир для них навсегда останется размытым и беззвучным. И как будто этого горя было мало, муж, Василий, обрушил на Светлану всю свою ярость.

– Это ты виновата! – кричал он, опрокинув очередной стакан водки. – Это из-за тебя они уродами родились! На хрена ты этих выродков в дом притащила? Сдай их куда-нибудь!

Он стал пить еще больше, с каждым днем всё глубже уходя в алкогольный дурман. Пил и бил – жену, Виталика, Наташку. Бил всем, что попадало под руку – палкой, ремнем, проводом, кулаком. Дети прятались под крыльцом, сжимаясь от холода и страха, и ждали, когда он, наконец, угомонится. Только после того, как крики в доме стихали, потихоньку, словно два испуганных мышонка, они, продрогшие до костей, пробирались в дом, стараясь не шуметь, чтобы ненароком не разбудить отца.

Света терпела… Как всегда, она просто смирилась с ситуацией и перестала бороться. Хуже того – она начала выпивать. Сначала немного вина перед сном – чтобы расслабиться, забыться хоть на несколько часов. Потом днем – чтобы заглушить головную боль и постоянное, грызущее чувство вины. Интервалы между рюмками становились всё короче, напитки крепче – вино сменилось водкой.

Это случилось в тот день, когда Виталик с Наташкой ушли на день рождения к другу. Света отправилась в магазин. Никто не знает, что именно случилось в доме… Возвращаясь домой, она увидела черный густой дым, клубящийся над крышей. Люди бежали к их дому. Кричали, суетились. Мужчины, намотав на головы мокрые тряпки, бросились в дом, из дверей которого под руки уже выводили пьяного Василия, он кашлял, харкал черной копотью и озирался по сторонам, хлопая пьяными безумными глазами.

– Дети! Где дети?! – Света бросилась к нему, схватила за плечи, трясла, словно хотела вытрясти из него ответ. Но он только бессмысленно моргал воспаленными, слезящимися глазами и продолжал кашлять, раздирая ногтями грудь.

Через минуту вынесли детей… Но было слишком поздно. Две маленькие, но никому не нужные и никем, кроме матери, не любимые жизни, едва успев начаться, оборвались. Два крошечных тельца, прикрытые старыми, грязными полотенцами, лежали на траве. Рядом, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, сидела Света. Она не плакала, не кричала, ее лицо было застывшей безразличной маской. Она просто смотрела в одну точку пустым, невидящим взглядом. Василий, немного отдышавшись, свалился на траву и уснул, громко захрапев. Соседи быстро справились с пожаром – тлели старые тряпки и матрасы, дыма было гораздо больше, чем огня.

После похорон малышей в доме Ефимовых поселилась кромешная тьма. Светлана окончательно сломалась, алкоголь стал ее единственным утешением, единственным способом спрятаться от кошмарной реальности. Вместо того чтобы посвятить себя старшим детям, найти в них утешение и дать утешение им – она пила. Пила постоянно, наравне с мужем, с каждым днем теряя последние остатки человечности. Материнский инстинкт угасал, задавленный алкогольным дурманом. Виталик и Наташка остались одни, лицом к лицу со страхом, болью и пустотой, которые воцарились в их жизни после смерти близнецов.

Их беззаботное детство, наполненное теплом маминых рук, ароматом ее пирогов, безвозвратно кануло в прошлое. На смену пришли бесконечные однообразные будни, пропитанные запахом дешевой водки, звуками скандалов, голодом и постоянным гнетущим страхом, потому что пьяная ярость отца обрушивалась на всех, кто попадался под руку.

Шло время. Виталику исполнилось десять, Наташе – восемь. Они привыкли к беспробудному пьянству родителей, к крикам, скандалам, бесконечному мату, звукам бьющегося стекла. Тогда еще Виталик пытался защищать мать и сестру, вставая между ними и разъяренным отцом.

В тот осенний день он, как обычно, сидел на пыльном чердаке, перебирая свои «сокровища», надежно скрытые ото всех в самом дальнем углу под ворохом старых, пропахших мышами тряпок. Мальчишка сохранял свои богатства в большой, старой, мутноватой банке. Когда-то в ней хранилось малиновое варенье – давнишний подарок бабушки (матери отца), которую он почти не помнил. Теперь, закрытая железной крышкой, она хранила его собственные сокровища, оберегая от вездесущих мышей: две пачки конфет, (начатую и целую), украденный у соседа перочинный нож (лезвие хоть и с зазубринами, но все еще опасное), зажигалку и мятую пачку сигарет.

Виталик уже пробовал курить. Первый раз закончился кашлем, слезами и отвратительным привкусом во рту. Второй – чуть лучше, хотя головокружение и тошнота все равно накатили почти сразу. Он морщился от едкого дыма, не понимая, что находят взрослые в этой горечи. Но выдыхая дым тонкими струйками, он чувствовал себя чуть старше, чуть смелее. Несмотря на тошноту, он упорно продолжал попытки «стать взрослым». Сегодня он решил не курить, берег сигареты для особого случая, когда нужно будет выглядеть особенно круто перед пацанами.

Особой ценностью были конфеты – две пачки, начатая и целая. Начатую он стащил пару недель назад в магазине. Виталик изредка, не каждый день, брал по одной конфетке, завороженно разворачивал яркий шуршащий фантик и сначала, жмурясь от удовольствия, долго нюхал заветный шоколадный брусочек, затем с наслаждением смаковал сладкий вкус. Фантик же, словно улику, он выбрасывал подальше от дома, в заросли крапивы, чтобы никто не нашел. Иногда, очень редко, он делился с Наташкой, с важным видом говоря, что его угостили ребята постарше. Парнишка разложил конфеты в ряд, полюбовался, пересчитал оставшиеся, дотронувшись до каждой – всего четыре и снова убрал их в пачку. Вчерашний улов был особенно ценным – целая пачка «Мишек на севере», ловко вытянутая из сумки зазевавшейся старухи. Он чуть было не отказался от нее, ведь конфеты были единственной ценностью в этой старой сумке, но Виталик справился с собой: «Старая дура, сама виновата, рот раззявила», — уговорил он себя. Целая пачка – он растянет ее надолго…

Парень отправил очередную сладость в рот. Шоколад медленно таял на языке, оставляя сладковато-горькое послевкусие. Виталик закрыл глаза, наслаждаясь этим редким моментом покоя. Вдруг внизу раздались до боли знакомые звуки – ругань, грохот, звук ударов, крик матери… и испуганные всхлипы Наташки. Сердце мальчика сжалось. Он схватил нож и бросился вниз. «Сейчас я убью его! И всё это кончится!» – стучало в голове.

Виталик ворвался на кухню. Мать без движения лежала на полу в луже крови, которая обильно вытекала из глубокой раны на лбу. Отец с бешеными, налитыми кровью глазами, держал Наташку, подняв над полом за грудки и прижав к стене. Он казался ослепленным яростью, не видел и не слышал ничего вокруг. Наташка отчаянно вырывалась, ее глаза были полны ужаса.

– Отпусти ее! – закричал Виталик, голос дрожал от ненависти и страха. – Отпусти, а то я тебя зарежу!

Отец резко отшвырнул девочку, словно тряпичную куклу. Она отлетела к матери, сжалась в комок, затихла.

Василий пьяно осклабился, вытер рукавом губы.

– Что, щенок, голос прорезался? Ну давай, иди сюда!

Виталик замер, парализованный страхом. Он не знал, жива ли мама… в углу, сжавшись в маленький, дрожащий комочек, тихонько всхлипывала Наташка. А на него, шатаясь, наступал пьяный, разъяренный отец с багровым, искаженным злобой лицом. Мальчик выкинул вперед дрожащую худенькую руку с ножом, жалким оружием против ярости отца.

– Не подходи, – хотел крикнуть он, но смог лишь беззвучно шевелить губами. Язык словно прилип к нёбу, горло перехватило, сердце бешено колотилось.

Отец с легкостью выбил нож из руки сына и так же, как только что держал дочь, схватил Виталика за грудки, приподняв его над полом. Тонкая рубашка мальчика затрещала.

– Что, змееныш, жалко их? – прохрипел он. Пьяный голос был наполнен злобой, в лицо пахнуло застарелым перегаром, смешанным о резким, острым запахом дешевой водки. Бешеные глаза отца были совсем близко. – Ну давай, выдержишь испытание – больше не трону ее, – и кивнул в сторону плачущей Наташки. Девочка вздрогнула и прижалась к лежащей на полу матери, которая начала подавать признаки жизни – слабо застонала, пошевелила рукой.

Виталик кивнул, не понимая, что задумал отец. Страх сковывал его, но он не мог отказаться, не мог дрогнуть, показать свой страх перед Наташкой, которая, затаив дыхание, смотрела на него.

Василий отпустил сына. Открыл топившуюся плиту. Взял железный прут, изогнутый на конце, служивший кочергой… Он сунул его в самый центр огня. Пламя жадно лизнуло металл.

– Выдержишь? – пьяно усмехнулся он, глядя на сына с издевкой.

Мальчишка судорожно кивнул, до конца не веря в происходящее и с трудом сдерживая подступающие слезы. К горлу подкатила тошнота, дрожь сотрясала всё тело. Мир вокруг поплыл, но он не мог отказаться. Не мог показать свою слабость.

– Только пикни, ублюдок! – процедил сквозь зубы Василий и прижал раскаленный конец прута к шее сына.

Раздалось жуткое шипение… дом огласил детский крик. Виталик выскочил из дома, с рукой, прижатой к обожженной шее. Боль была невыносимой. Он бежал сломя голову, прочь, прочь от дома, а ему вслед несся дикий, пьяный хохот отца.

…По дороге, лентой извивающейся меж двух полей спелой ржи, спотыкаясь, бежал мальчишка лет десяти…