Март пришел незаметно – холодный, ветреный, не в меру снежный. Даже подходя к своему концу, он упорно держал зиму хрустящим под ногами снегом, но уже не легким и пушистым, а жестким, зернистым, как крупная соль.

Кир и Лена встречались украдкой, не вынося свои отношения на показ. Словно боялись спугнуть хрупкое равновесие между «сейчас» и «потом». Лена замечала, как Кир всё чаще задумывался, глядя в окно на раскисшую с оттепелью дорогу – ту самую, что вела к шоссе… туда, в Москву.

Он ни разу не сказал: «Я останусь», она ни разу не спросила: «Ты уедешь?». Иногда, когда он так задумывался, глядя на дорогу к шоссе, она крепче сжимала его руку, будто могла удержать здесь простым прикосновением.

По утрам, когда Лена спешила во врачебный пункт, а Кир – в школу, они целовались у порога как будто это могло остановить время. По вечерам, когда печка потрескивала, а за окном мартовский ледяной ветер гнал последние снежинки, они смеялись над чем-то незначительным – и тут же замолкали, поймав себя на мысли, что таких вечеров, вероятно, осталось мало.

Кир знал: скоро придется ехать. Доказывать. Очищать имя. Но когда он смотрел на Лену – на ее смеющиеся глаза, на упрямую прядь, которая вечно выбивалась из хвоста, – мысль об отъезде становилась невыносимой.

Лена понимала всё без слов. Она знала его историю – он доверил ее только ей одной. Она помнила, как дрожал его голос, когда он говорил о подставе. И теперь, когда он вдруг замолкал посреди фразы, она знала: он снова там, в том кабинете, где ему озвучили это нелепое обвинение.

Они лежали без сна, размышляя каждый о своем.

– Есть хочу. Сейчас бы картошечки жареной, да с лучком, да с грибочками… С лесными, ароматными, – закрыв глаза, мечтательно произнесла Лена. Она глубоко вздохнула, словно наяву ощутив манящий аромат жареной с грибами картошки. – Любишь лесные грибы?

– Наверное, – Кир неуверенно пожал плечами. – Шампиньоны люблю… лисички тоже… китайские эти… древесные…

Лена приподнялась на локте, опершись на грудь Кира, ее прохладные волосы приятно щекотали его плечо.

– Ты что… в лес по грибы никогда не ходил? – в ее голосе слышалось искреннее удивление.

– Нет, – усмехнулся Кир. – А это что, преступление? – Кир подмигнул и, поймав прядь ее волос, пропустил сквозь пальцы.

– Да нет, конечно. Просто… странно. Ни разу не был в лесу?

– В лесу-то был, – Кирилл внимательно смотрел на Лену. Он поправил ее прядь, заправив за ухо. – А вот грибы… не собирал. Не сложилось как-то.

– А лисички? – Лена ехидно прищурилась.

Кир передразнил ее, изобразив такую же гримасу.

– А магазины?

Лена рассмеялась:

– Покупные грибы сродни искусственной любви, ну ты понимаешь… ну…

– Ай-яй-я-я-яй, Ел-е-е-ена Мих-а-а-айловна, а с виду такая приличная женщина, врач. Откуда в курсе про искусственную любовь? – Кир весело смотрел на Лену.

– Дурак! – Лена шутливо толкнула его в бок. – Мне баба Нюра здесь такие места показала, шикарные… Главное, когда в лес войдешь, всё правой стороны держаться, на левую ногу не забирать. Левее-то – болото там козлиное, шибко топкое. Вот как бор начнется, всё правее держаться надо, через перелесок, там и грибов и ягод полны́м будет.

Кир ухмыльнулся.

– Ты говоришь прямо, как баба Нюра.

– Конечно! С ее же слов, – Лена улыбнулась и плотнее прижалась к Киру. – Значит, ты не знаешь, что такое утренний лес… грибы… ягоды…

Кир закинул руки за голову и закрыл глаза.

– Давай, расскажи мне, каково это. Я готов визуализировать.

– Представь, – прошептала Лена, поуютнее устраиваясь на широкой груди Кира, – сосновый бор… Стволы сосен высокие, ровные, как мачты кораблей. Воздух чистый, прозрачный, прохладный, с ароматом хвои и прелой травы. Под ногами пружинит белый мох, мягкий, как перина, а в нем прячется брусника, рубиновые ягоды, словно огоньки. А еще изумрудный мох, и в нем черника – темно-синие бусинки. Солнце проглядывает сквозь ветви, и каждая хвоинка, каждый листочек, каждая ягодка украшена бриллиантовой капелькой росы. Тишина… Только где-то высоко-высоко шумит ветер в кронах…

– Лен, стоп… – прервал ее Кир. Он приоткрыл один глаз и посмотрел с удивлением. – Это что за Пришвин? Давай попроще, а? – он снова закрыл глаза. – Давай-давай.

– Пришвин ему не угодил, видали? – засмеялась Лена. – Знаешь, когда идешь по утреннему бору, так хорошо на душе, так чисто и светло. А ветер… ты не представляешь, как шумит ветер в бору – где-то высоко-высоко, как будто шум прибоя… Закроешь глаза, стоишь и слушаешь: шумят сосны, поют птицы, комары пищат… ну, эти, сволочи, конечно, портят всю идиллию, – Лена рассмеялась. – Я обожаю искать грибы, каждый раз такой азарт, такой детский восторг! Боровики… они такие крепенькие, шляпочки темно-шоколадные, бархатные, и налет на них как будто иней… Когда в белом мху растут – красота! Чтобы его сорвать, в мох рукой зарываешься и за толстенькую холодную ножку выкручиваешь. Такой хруст раздается… А пахнут они как… сложно объяснить… Они… они пахнут дождем, хвоей, мхом и еще чем-то горьковато-ореховым… Один раз почувствуешь – никогда не забудешь. Как первый поцелуй… – при упоминании первого поцелуя Кир довольно хмыкнул, уголки его губ дрогнули. – В общем, это надо самому почувствовать, тут никакой Пришвин не справится… – Они засмеялись. Кир крепко обнял Лену и зарылся носом в ее волосы.

Она продолжала расписывать прелести тихой охоты, но Кир слушал вполуха. Он думал о том, что уже привязался к ней слишком сильно, опасно сильно. Такого он себе никогда не позволял. Он всегда прекращал отношения задолго до того, как появится привязанность. Но сейчас…

Прошло уже три месяца, как они сблизились. Их обоих устраивали такие отношения – «рядом, но не вместе», и следующего шага, например к совместному проживанию, никто не делал, оберегая это хрупкое состояние… предсчастья… именно предсчастья, потому что признаться себе, что счастлив, ни один из них позволить себе не мог. Этот март был особенно промозглым, холодным, но впереди-то теплый май и лето… и так приятно замирает душа от ожидания теплых летних вечеров… и ночей… Кир думал о том, что он должен, обязан вернуться в Москву, чтобы доказать свою невиновность. Затребовать этот злосчастный тест ДНК… Правда, когда он последний раз звонил Андрею, тот странно резко оборвал разговор, велев сидеть тихо и не соваться в Москву… А что потом? Невиновность свою он докажет, это точно… Он вернется в свою прежнюю жизнь… А Лена? Она останется или он хочет забрать ее с собой? А она… поедет?

Он не хотел отпускать Лену. Ему была нужна, нет, ему была необходима эта женщина. С ней нравилось всё: говорить, есть, пить, спать, молчать… да, именно… с ней можно было молчать… долго и при этом комфортно. С ней не возникало тех неловких пауз, которые необходимо заполнять бестолковой болтовней, и она умела слушать.

Так, как она, его никто никогда не слушал. Да, были ученики, и они, конечно, слушали: кто внимательно, кто восторженно, кто равнодушно. Девушки раньше тоже слушали, но чаще подобострастно, желая угодить и мечтая, чтобы он поскорее заткнулся и занялся «делом». Лена же слушала искренне, заинтересованно, внимательно…

Он думал о ней постоянно. Порой ловил себя на том, что, ведя урок, не слушает ученика, а мечтает о том, как вечером затащит ее в постель, и они до рассвета будут наслаждаться друг другом. Он ругал себя за это, но поделать ничего не мог: «Как юнец, честное слово…». Лежа с закрытыми глазами, он представлял, что они гуляют по прозрачному сосновому бору, держатся за руки, ищут в белом мху бархатистые шоколадные шляпки и, закрыв глаза, слушают ветер… Но эта идиллия пугала не меньше, чем мысль о привычном одиночестве. Он запутался, словно заблудился в дремучем лесу: он не хотел больше бродить один, но и вместе быть опасался.

…Кир вынырнул из своих мыслей, когда понял, что Лена задала ему вопрос:

– А ты меня вообще слушал? – с лукавой улыбкой спросила Лена, проведя кончиками пальцев по его груди.

Кир перехватил ее руку и поцеловал ладошку, пристально глядя в ее глаза.

– Слушал…

– Даа? Ну-ка, блесни эрудицией! Что я там про боровики рассказывала?

Кир сгреб Лену в охапку.

– Расскажи-расскажи, – передразнил он ее. – Лучше я сейчас тебе продемонстрирую… один… интересный боровик, – усмехнулся он.

– Кир-и-и-лл Алекс-а-а-а-ндрович! Какая п-о-о-о-шлость! – картинно возмутилась Лена и рассмеялась. – Человек такой интеллигентной профессии – учитель истории! И такая кабацкая…

– Да-да, Елена Михайловна, да… – прошептал Кир, наклоняясь к самому ее уху, нежно целуя в шею, от чего у Лены мурашки за долю секунды пробежали между лопаток до пяток и обратно, замерев где-то на затылке, а сердце глухо бухнуло. – Сейчас я с вами буду максимально пошлым, смиритесь уже и расслабьтесь…

Они сидели, обнявшись у открытой печки. Угли были еще красными, казалось, что они светятся изнутри, дышат, словно живые. Они потрескивали, издавая странный, мелодичный и совсем не деревянный звук. Красные и белые волны переливались, пробегая по ним, и угли то темнели, остывая, становясь почти черными, то, словно кто-то подул на них, вдруг внезапно светлели, снова становясь яркими и горячими. Синие язычки пламени еще плясали над ними, говоря о том, что печь закрывать рано. Кир уже знал и понимал печь. Они сидели и наблюдали за игрой света на угасающих углях.

– Когда снег сойдет, сразу пойдем в лес. Я покажу тебе грибные места.

Кир засмеялся, целуя ее в макушку.

– Вот уж не думал, что мой строгий доктор такая мечтательница. Какие грибы в начале весны?

– Сморчки появляются, когда только-только сходит снег, – оживилась Лена. – Я знаю места, где они растут целыми семействами.

Кир смотрел, как блестят ее глаза, и вдруг представил: зелень молодой травы, запах хвои, ее смех, когда он перепутает съедобный гриб с поганкой… Он вздохнул и крепче прижал к себе Лену. Счастье щекотало душу и разливалось внутри волнами. Так они и сидели, размышляя, мечтая, представляя…

Глядя на мерцающие в печке угли, Лена вспоминала свой разговор с Олей, который состоялся еще в самом начале ее с Киром отношений. Они тогда также сидели дома перед печкой. Наглый Рыжий, как всегда, мурча, развалился рядом.

– Мам… девчонки говорят, – Оля потупила глаза, гладя кота, – что ты… ну… это… ну, с Кириллом Александровичем… – Оля подняла глаза на маму и смотрела, словно извиняясь за вопрос.

– А если это так? Тебя это беспокоит? Ты переживаешь? – Лена посмотрела на дочь.

Оля повернулась к маме и взяла ее руку.

– Нет, мамуль, меня это не беспокоит, КирСан, ой, Кирилл Александрович, он классный. У нас почти все девчонки в него влюблены, – Оля снова смущенно улыбнулась.

– И ты? – Лена внимательно заглянула в глаза дочери.

– Нет, мам, я нет, – Оля засмеялась, – просто он… он же…

– Что? Младше меня?

– Ну да… к тому же, он москвич, он же уедет отсюда… Ты же не думаешь, что он здесь навсегда? А что потом будет с тобой? Как ты потом?

– Доченька, – Лена вздохнула, – ты сама помнишь, как мы жили с твоим отцом. Ты уже большая и все понимаешь. Как думаешь, хорошо мне было? Я очень долго… не могла поверить, что могу быть кому-то нужна. Просто так, как женщина. Что с мужчиной может быть вот так, как сейчас, без криков, драк и унижений. С Кириллом я… – голос Лены дрогнул, и она замолчала, глядя на огонь.

Оля сжала ее руку крепче.

– Мам, я все понимаю. Правда. Я вижу, как ты сейчас… светишься. Как будто внутри у тебя тоже вот такой огонек, – Оля кивнула на печку. – Ты так смеешься теперь, по-настоящему. Этого не было очень-очень давно.

Слезы выступили на глазах у Лены. Она кивнула, не в силах вымолвить слова.

– Я не хочу, чтобы ты снова была несчастной, мамуль, – голос Оли вдруг стал твердым и взрослым. – И если он, его возраст, его Москва… если все это делает тебя счастливой сейчас – то и ладно. Пусть будет так.

– Но ты тоже боишься, что он уедет? – тихо прошептала Лена, наконец найдя в себе силы говорить.

– Да. – честно призналась Оля. – Боюсь, что он тебя бросит. И тебе будет больно. Но знаешь что? Если он посмеет тебя бросить, мы с тобой вдвоем справимся. Мы же всегда справлялись. А я… я буду рядом. Всегда. Буду помогать во всем. Готовить, убирать, что угодно. Ты только не отказывайся от своего счастья из-за страха. И уж точно не из-за того, что он младше. Ты самая красивая, понимаешь? Самая-самая. И добрая, и умная. Он еще должен заслужить тебя!

Лена обняла дочь, прижавшись к ее щеке. Они сидели так молча. В печке потрескивали угли, освещая их лица теплым светом.

– Спасибо тебе, доченька… – наконец выдохнула Лена, отстраняясь и смотря Оле в глаза. – Я, наверное, самая счастливая мама на свете. У меня растет не просто дочь, а настоящий друг.

– … Лен, – тихо сказал Кир, выдернув ее из воспоминаний, – что ты знаешь про Креста?

Лена удивленно повернулась.

– Чего это ты вдруг? Почему спрашиваешь? Зачем он тебе?

– Я вижу, что с этим парнем что-то не так. Да, я знаю, что его родители пьют… здесь многие пьют… но почему он такой, – Кир подыскивал удачное слово, – такой злобный и дикий?

– Я знаю только то, что рассказала мне баба Нюра, – сказала Лена, уютнее устраиваясь в объятиях Кира.

– Расскажи, что знаешь, – попросил Кир. – Хочу попробовать понять его…

– Баба Нюра рассказывала, что Виталька в детстве был хорошим, заполошным, драчливым, но не сволочью… до того самого дня…