Поджав колени к животу на земле, лежал Кир…

Кирилл Александрович Калашников в свои тридцать лет обладал редкой мужской красотой: высокий, с атлетической фигурой, сильными руками, широкими плечами, узкой талией, светлыми волосами. Но главным украшением были его необычные глаза – цвета насыщенного сапфира, контрастирующие с темными, почти черными ресницами. Тонкий, едва заметный белый шрам над левой бровью – наследие детской драки за деревянный меч – совсем не портил его внешность, а, наоборот, придавал ей оттенок дерзкой мужественности. В целом его облик обладал той гармонией, которая заставляла женщин разного возраста завороженно провожать его взглядом. С такой внешностью – прямая дорога на подиум или в кино, но Кир, вопреки ожиданиям знакомых, избрал иной путь. Предпочтя шелест страниц блеску софитов – Кир стал учителем истории.

Он обожал историю с детства. Пока друзья по детской площадке мечтали стать летчиками или космонавтами, Кир зачитывался мифами Древней Греции и изучал историю династии Чжоу. В школе, вместо секций футбола или бокса, он ездил в исторические кружки, хотя потом, всё же увлекся спортом, опять же, благодаря истории. Выбор пал на древнейшее военное искусство Китая – ушу, в котором Кир добился неплохих результатов. Парня увлекала не только боевая часть, но и философия, мировоззрение ушу очень интересовали его.

В любой свободный момент, будь то дорога на тренировку или на соревнования, в ожидании своего выхода на лейтай (площадка для боя), в его руках была книга по истории. Он был страстно ею увлечен, и когда пришло время определяться с профессией, его выбор был однозначным – учитель истории…

Никто в окружении не понимал его. Молодой человек с такой внешностью, с такими способностями, возможностями и вдруг – обычный школьный учитель… Родители же не перечили и поддержали сына.

Отец сказал ему:

– Не важно, что думаем мы с мамой, если уверен – иди. Я не хочу, чтобы у тебя осталась неосуществленная мечта. Возможно, в дальнейшем ты разочаруешься… но, если не попробуешь, потом всю жизнь, где бы и кем бы ты ни работал, будешь считать, что работаешь не на своем месте.

Кир был третьим, младшим ребенком в семье Калашниковых, но так получилось, что остался – единственным.

Брат и сестра Кирилла, близнецы, Лида и Дима, были старше его на пятнадцать лет и обожали своего младшего брата. Они очень много времени проводили с братом. Играли, гуляли, придумывали разнообразные игры и увлеченно развивали его в различных направлениях.

Они так гордились им, когда он научился говорить предложениями, когда научился считать и читать. Каждое достижение Кира они воспринимали как личную победу. Когда Кир пошел в детский сад, встал вопрос о няне. Родители Кира в тот период были очень загружены на работе, а напрягать по этому вопросу старших детей они не хотели, давая им возможность жить своей жизнью. Лида и Дима с возмущением приняли известие о том, что их любимый брат будет доверен постороннему человеку. Они составили график, кто и когда отводит Кира в детский сад, кто забирает, даже разработали программу посещения театров и выставок. Родители с удовольствием следовали составленному детьми плану.

Это были те семейные отношения, о которых мечтают многие.

Семья Калашниковых не была очень богатой, но уровень их достатка позволял иметь хорошую квартиру, загородный дом и выезжать на летний отдых в теплые страны.

Старшие дети стали воплощением родительских надежд. Дима, с его страстью к точным линиям и гармоничным пропорциям, выучился на архитектора. Лида, с ее тонким вкусом и умением превращать пространство в уютный мир, стала дизайнером интерьеров. Вместе они открыли фирму, вложив в нее не только знания и умения, но и всю свою юношескую энергию, энтузиазм, веру в успех. И успех пришел – быстро, ярко, ошеломляюще. За короткий срок они добились признания и процветания, став настоящей командой, прекрасно дополняя друг друга.

Связь между братом и сестрой была невероятно крепкой. Они не просто работали бок о бок – они жили рядом, построив дома на одном участке, почти одновременно создали семьи, радовались рождению детей. Даже отпуск они всегда проводили вместе…

Погибли они тоже вместе… В одночасье… в страшной авиакатастрофе… возвращаясь из очередного совместного отпуска. Две молодые счастливые семьи, восемь человек, были стерты с лица земли в один миг.

Для родителей это стало не просто ударом – рухнул их мир. Остановилась жизнь. В одно мгновение они потеряли двоих детей, четверых внуков, зятя и невестку.

Кир боялся вспоминать то страшное время, слипшееся в сплошной кокон боли и отчаяния. Вязкий, душный, из которого невозможно вырваться, чтобы сделать глоток воздуха. Время потеряло всякий счет, превратившись в бесконечную беспросветную тьму. Горе, как болотная трясина, затягивало тем сильнее, чем отчаяннее он пытался выбраться.

Невыносимо было видеть вокруг себя людей, живущих обычной жизнью. Смеющихся, сидящих в ресторанах, спешащих по своим делам… Всё и вся осталось на своих местах. Так же ярко светило солнце, легко бежали по небу облака, весело щебетали птицы… Мир не заметил потери – мир жил дальше… «Почему?.. Почему они, такие молодые, полные жизни? Почему это случилось с ними?.. Почему это случилось с нами?.. За что?»

Единственным, что удержало родителей Кира от безумия – был он сам. Пятнадцатилетний подросток, в одночасье ставший единственной опорой разбитых горем людей. Кир интуитивно понимал свою роль – он стал той тонкой соломинкой, за которую цеплялись родители, балансируя на грани пропасти. Он не жаловался, не требовал внимания, боясь нарушить хрупкое равновесие, воцарившееся в доме. Их общее состояние можно было сравнить с людьми, идущими взявшись за руки по тонкому весеннему льду, когда единственный неверный шаг одного может погубить всех.

Прошло пятнадцать лет – ровно половина жизни Кира от того рокового дня. Они все научились жить дальше. Научились? Нет, скорее, приспособились существовать, неся внутри незаживающую, кровоточащую рану. Боль потери не прошла и не стала меньше. Просто она перешла в хроническую стадию, став неотъемлемой частью их жизни. С ней жили, к ней привыкли, как привыкают к хронической болезни.

Кир отлично учился в школе, затем с красным дипломом окончил МГУ. Некоторое время он проработал в обычной районной школе, набираясь опыта. Затем, благодаря давнему другу отца, получил место в престижной частной школе.

Когда Кир окончательно встал на ноги, родители уехали в Америку. Отца давно приглашали туда на работу, и они, наконец, решились на переезд. Как они не зазывали сына, как не уговаривали поехать с ними, он не соглашался. Кир очень любил свою московскую жизнь и не хотел менять ее. Родители отчаянно скучали по сыну и приезжали в Москву каждые полгода. Этих встреч, конечно, им было мало, но они уважали выбор сына и его право на свою собственную жизнь.

Работа в частной школе, конечно, приносила очень хороший доход, но дети… Кир не мог сказать, что был полностью доволен. Ему не хватало той непосредственности, той искренности в общении с детьми, которая была в обычной, районной школе.

Он часто вспоминал свои мечты… Мечта стать учителем истории, как любая мечта, пока она еще только являлась таковой – была прекрасна, безоблачна и карамельна. Он мечтал, как будет прививать детям любовь к истории. Увлекать, заинтересовывать, отправляясь с ними в путешествие сквозь века… Реальность оказалась гораздо прозаичней. Суровые нормы часов, рабочие программы, бесконечные планы, приказы, отчеты… Прекрасная мечта постепенно теряла свои идеальные формы, обрастая бюрократическими наростами.

Но несмотря на все бюрократические преграды и риск быть погребенным под ворохом отчетов, Кир умудрился найти баланс. Он был действительно прекрасным педагогом. Несмотря на молодой возраст и относительно небольшой опыт, он обладал редким даром привлекать внимание учеников. Умел подать материал так, что детям самим хотелось искать ответы и задавать новые, порой непростые, вопросы. Кир придумывал игры, викторины, на его уроках всегда было живо и шумно. Они с учениками то спорили, отстаивая разные точки зрения, то шутили и смеялись. Его уроки практически никто не прогуливал.

Отличительной особенностью Кира было то, что диалог с учениками он вел почти на равных. Ему удалось почти невозможное – стать детям другом, сохранив при этом авторитет педагога. Еще работая в общеобразовательной школе, он решил подходить к преподаванию нестандартно, благо, что директор оказался не против. Его уроки часто были сюрпризом. Сегодня они могли сдвинуть парты и сесть на пол в круг. Завтра он брал гитару и рассказывал новую тему под музыку, превращая сухой параграф учебника в захватывающую историю. Даже те, кто поначалу сопротивлялся и демонстративно игнорировал его, постепенно втягивались и с удовольствием участвовали в уроке. Дни, когда Кир болел и на его замену приходил другой учитель, становились для учеников настоящим разочарованием.

Как и в большинстве школ, педагогический коллектив состоял преимущественно из женщин. Старшее поколение учителей относилось к молодому коллеге с отеческой снисходительностью. Одни одобряли его креативный подход, другие же молча закатывали глаза, думая про себя: «Все мы были молодыми, все „горели“. Ничего, скоро пообломается, станет как все». Молодая же часть коллектива с появлением Кира резко активизировалась. Смена имиджа, новые, более дерзкие ароматы парфюма – всё было пущено в ход в надежде заинтересовать привлекательного педагога. Но Кир оставался равнодушен к этим уловкам. Его общение с коллегами не выходило за рамки уважительно-вежливого.

Конечно, он не был отшельником. За стенами школы Кир преображался. Здесь, в своей личной жизни, он был современным молодым мужчиной. В меру дерзким, в меру циничным. Позволял себе расслабиться и с удовольствием наслаждался свободой. Он жил один, намеренно избегая серьезных отношений. На все вопросы о семье отшучивался, демонстративно расхваливая прелести холостяцкой жизни. «Семейное рабство, кричащие дети – это не моя история», – говорил он с такой легкостью и непринужденностью, что никому и в голову не приходило, что за этой бравадой скрывается глубокая, детская травма. Боль от потери брата, сестры, племянников поселила в нем панический страх – страх повторения невыносимой боли. Он очень хорошо помнил то время, те эмоции и решил, что лучше оградить себя пусть даже от призрачной возможности их повторения. Лучше вообще не иметь – чем иметь и потерять, так он решил для себя. Этот страх проникал во все сферы его жизни. С тех пор Кир стал бояться темноты. Свет в его квартире горел постоянно, разгоняя мрак и призраки прошлого.

Женского внимания молодому человеку хватало с лихвой, но он никогда никого не приглашал к себе домой. Не допускал даже мысли о длительных отношениях. Как только чувствовал, что начинает привязываться к женщине, тут же рвал связь, не давая себе ни малейшего шанса на создание долгих близких отношений и уж тем более… тем более, семьи. Он даже не заводил домашних животных, ведь их век недолог и придет день расставания. Этого Кир допустить не мог. Единственным его питомцем был комнатный цветок, за которым Кир ухаживал с трогательной нежностью. Этот цветок был единственным «живым существом» в его квартире, кроме него самого.

Дом Кира был не крепостью, скорее убежищем, где он мог спрятаться от мира и своих страхов. Современный интерьер с минимумом мебели, идеальный порядок, который он педантично поддерживал – всё было подчинено его стремлению к контролю. К иллюзии безопасности и стабильности.

Как-то, перед отъездом в Америку, родители приехали в гости к сыну посмотреть его новую квартиру:

– Сынок, мне очень нравится твой дом! – похвалила мама, осторожно проводя рукой по гладкой поверхности стола. – Ты сам планировал интерьер?

Кир кивнул, избегая взгляда матери.

– Да… мы когда-то с Лидой придумывали разные стили… я постарался сделать так, как ей понравилось бы.

– У тебя здорово получилось, – мама обняла его за плечи. – Лида бы гордилась тобой, мой дорогой! Но… – она замялась, – почему ты не взял квартиру побольше? Ведь когда-нибудь этой квартиры станет явно маловато… ведь женившись…

Кир засмеялся, нервно теребя брелок с ключами, стараясь казаться безразличным, бросил:

– Я?.. Женюсь?.. Не-не-не, мамуль… ты же знаешь… мне и одному хорошо. Семья – это не моя история. Детей мне вполне хватает на работе, даже с избытком.

Мать вздохнула, отлично понимая, что сын просто прячется за маской безразличия. Она хотела сказать ему что-то важное, но слова застряли в горле. Она лишь крепко прижала его к себе и прошептала:

– Главное, чтобы ты был счастлив, сынок…

– Кстати, Кир, – отец стоял около книжного шкафа и с интересом разглядывал корешки книг, проводя по ним пальцем. – Я договорился с Андреем, и если ты захочешь, то со следующего учебного года он возьмет тебя к себе. Там детей меньше, а зарплата значительно больше. Согласен? – спросил он, не отрывая взгляда от полок.

– Отлично, спасибо, пап! Хотя, если честно, мне чертовски нравится моя школа, привык уже… но я подумаю.

– Ну, думай-думай, только недолго. – отец достал из шкафа старую, потертую книгу по истории династии Чжоу. – Это же Дима подарил… ты сохранил ее? В его голосе слышалось удивление и легкая грусть.

Кир подошел к отцу и взял книгу. Переплет был потрескавшимся, страницы пожелтели от времени. Давным-давно Дима добыл эту книгу для младшего брата на аукционе. Они с Лидой торжественно вручили подарок под восхищенные взгляды родителей.

– Конечно, все их подарки всегда со мной. – Кир провел рукой по обложке, вспоминая брата и сестру. – Эта – одна из моих любимых. Помнишь, как мы с Димой спорили, кто первый ее прочтет?

Отец улыбнулся, но в его глазах Кир заметил боль. Оба понимали, о ком думают.

На следующий день мама приехала одна, она привезла сыну цветок в горшке.

– Чтобы ты не был совсем уж одинок в своем добровольном заточении, вот тебе «сосед», – засмеялась мама.

– Спасибо, мам. Поставишь его на стол? – Кир знал, что маме очень важно чувствовать себя нужной, и поэтому часто просил ее о какой-нибудь мелочи.

Мама с радостью засуетилась, выбирая для цветка самое подходящее место. Она рассказывала о том, как ухаживать за ним, какие удобрения нужны, как часто поливать. Кир слушал ее вполуха, разглядывая цветок. Он знал, как важны для матери эти визиты и забота о нем, как она остро нуждается в его внимании.

Кир неожиданно привязался к цветку. Он изучил все тонкости ухода за этим растением и трепетно оберегал его. Вся внутренняя потребность в заботе о ком-то, все тщательно скрываемое даже от себя, желание любить – все сосредоточилось на мамином цветке. Вытирая пыль с его листьев, он вспоминал маму и отца…

…«Снова эта темнота!!! Липкая, кромешная темнота! Кто выключил свет в комнате???» – Кир метался, пытаясь найти выключатель. «Нет! Нет! Если сейчас не зажечь свет, снова раздастся крик мамы… Господи, да где же этот чертов выключатель?!» Руки шарили по тумбочке, по кровати, по полу… Грудная клетка горит – каждый вдох будто режет ножом. «Кир… дыши спокойнее… спокойнее, сын» – голос отца… «Откуда в комнате отец? И почему так болит ребро? Почему так сильно пахнет лекарствами? Ах, да, к маме же вызвали скорую… мама…»

– … Ма-ма, – еле слышно прошептал Кир.

Он очнулся. Резко пахло лекарствами. От этого навязчивого запаха тошнило. Он не понимал, где находится. Не помнил, как сюда попал.

Кир попытался приподняться на локтях, чтобы осмотреться. Всё вокруг завертелось в бешеном водовороте. Тело пронзила острая, жгучая боль, накатила волна тошноты. Голова загудела, грозясь вот-вот расколоться. Он чувствовал, что не может открыть один глаз. Кир дотронулся до головы – волосы слиплись от засохшей крови, на лбу пульсировала рана, отдавая болью в висок. Взгляд упал на руки – исцарапанные, в ссадинах, покрытые коркой запекшейся крови.

– Черт, где я? – пробормотал он.

Мир вокруг расплывался пятнами. Он не мог различить предметы, словно смотрел сквозь грязное, мутное стекло. Зрение потихоньку восстанавливалось: вокруг все было белым, горел холодный яркий свет, который бил по глазам. Предметы постепенно обретали форму: стол… стеклянный шкаф… железные стойки с какими-то пузырьками… вот откуда этот тошнотворный лекарственный запах.

Память возвращалась вспышками: вечер… школа… дорога… КРЕСТ! Точно, Крест и его шайка. Он всё вспомнил. Вспомнил драку. Только не помнил, как оказался здесь. Как ни силился – не мог вспомнить…

Он не помнил, как Щепа, тайком вернувшись на место драки, нашел его почти без сознания. Как тощий, тщедушный Щепа, задыхаясь от напряжения, тащил здоровенного, теряющего сознание Кира на себе до врачебного пункта. Как отчаянно барабанил в дверь, пока не услышал шаги за ней. Не знал он и того, что Щепа, спрятавшись за углом, ждал и ушел только убедившись, что Елена Михайловна нашла Кира и увела внутрь… Его спасение осталось за гранью сознания, скрытое болью.

Хлопнула входная дверь.

– Очнулись? – голос, твердый и требовательный. – Лежите, не пытайтесь вставать.

На край кровати присела молодая женщина в белом халате. Где-то он уже видел это лицо… Но где? Память издевательски молчала.

– Как вы? – продолжила она, ее прохладные пальцы нащупали пульс на его запястье. – Тошнота, головокружение?

Кир с трудом разлепил спекшиеся губы.

– Где я? Кто вы такая?

– Вы во врачебном пункте, я врач, Елена Михайловна Терехова. Кирилл Александрович, вы хоть что-нибудь помните?

Каждый вдох отзывался пульсирующей болью в висках. Тело ломило. Присутствие врачихи, с ее ледяным спокойствием и вопросами, вызывало непонятную, жгучую ярость. Хотелось выплеснуть ее именно на эту женщину.

Он дерзко ответил:

– Вы меня за идиота принимаете? Конечно, помню! Откуда вам известно мое имя?

– Моя дочь, Оля, учится в вашем классе… я была на собрании в школе. Кирилл Александрович, надо вызвать полицию, сообщить о нападении, Вы…

– Не лезьте не в свое дело! – рыкнул Кир, – Вы должны лечить? – вот и лечите, остальное вас не касается!

– Послушайте, ведите себя прилично! Надо сообщить об избиении…

– Меня никто не избивал…

– Ну конечно, а это, – она повела пальцем в воздухе, показывая на его лицо, – вы просто споткнулись и неудачно упали?

– Браво! Какая дедукция! – процедил Кир, с трудом приоткрыв один глаз. – Именно так, милая барышня, всё и было! В вашей вшивой деревеньке плохо с уличным освещением…

– Я вам не «милая барышня», – холодно произнесла Елена Михайловна, – обращайтесь ко мне по имени-отчеству! Давайте, поворачивайтесь, мне надо сделать вам укол.

– Угу, сейчас! Это еще зачем? – Кир с вызовом смотрел на врача единственным открытым глазом.

– У вас, с вероятностью девяносто процентов, сотрясение мозга! Судя по вашему хамскому поведению, не пострадали только жлобные доли мозга!

– Значит, вы собираетесь меня колоть, не будучи полностью уверенной в диагнозе? Десять процентов – это довольно большая вероятность, что сотрясения у меня нет! – со злой иронией заявил Кир, проигнорировав ехидное замечание о жлобных долях мозга.

– Послушайте… мне надо сделать вам укол! Вы нормальный вообще? Чего вы на меня бросаетесь, будто я в чем-то виновата? Я вас нашла на крыльце, оказала первую помощь, а вы на меня же еще и орете?

– Оказали первую помощь? Ну и все, и хватит! Мне достаточно! – Кир демонстративно отвернулся от врача.

– Знаете что, – Елена Михайловна, дрожа от негодования, швырнула шприц на тумбочку. – Вот вам шприц! Колитесь сами!!! – резко развернувшись, она вышла, с силой захлопнув за собой дверь.

– Как это сам?! В каком смысле? Каким образом? – крикнул ей вслед Кир.

– Мне абсолютно всё равно, как вы это сделаете! Хоть на шприц сядьте! – послышался из-за двери удаляющийся голос.

Кир со злостью швырнул шприц в угол и лег, скрестив руки на груди… Он лежал, отвернувшись от входной двери и тяжело дышал, сердце бешено колотилось. Ему было очень плохо, очень. Все тело болело, губы саднило, голова кружилась, сильная тошнота раздражала. «Твою мать, надо сделать этот гребаный укол», – подумал он.

Он с трудом поднялся и стал искать шприц.

– Куда он подевался? Зараза… где он? Ни хрена не видно… – перед глазами плавали темные круги, волны тошноты накатывали одна за другой. Смотреть одним, изрядно заплывшим глазом, было очень неудобно. Согнувшись и держась рукой за горящий болью бок, Кир по-стариковски, мелкими приставными шажками передвигался по кабинету. Чтобы посмотреть в ту или другую сторону, ему приходилось поворачивать голову. Дверь отворилась, вошла Елена Михайловна.

– Вы с ума сошли?! Зачем вы встали? Вам нельзя стоять и ходить! Лягте немедленно! – она подошла, аккуратно взяла его за локоть и хотела мягко направить к кровати.

Он раздраженно вырвал свой локоть.

– Не трогайте меня! – рявкнул он. – Почему в этой чертовой деревне все лезут ко мне?! Что вам всем от меня надо?!

– От вас?! От вас мне нужны только анализы, больше ничего!!! Или вы ляжете, успокоитесь и дадите мне сделать укол, или я вызываю полицию и катитесь к черту! Не думаю, что в полицейском участке вам окажут медицинскую помощь. Разве что пару переломов добавят. Ну?!

Лена была невысокого роста и даже сейчас, когда он стоял немного согнувшись, прижав руку к боку, доходила Киру лишь до плеча. Она с вызовом смотрела ему в открытый глаз…

Через этот единственный открытый глаз он смотрел на нее с такой злостью, что казалось, может прожечь в ней дыру…

– Вы ляжете или нет? – нахмурившись, требовательно спросила Елена Михайловна.

Киру казалось, что он дерзко, быстро развернулся и резко лег на кровать. На самом же деле он ковылял эти несколько шагов довольно медленно, а опуститься на кровать ему помогла Елена Михайловна.

Сделав укол, она тихо сказала:

– Кирилл Александрович, вам нужно поспать. Честно говоря, лучше бы вас в больницу… Скорую вызвать…

– Никаких больниц! Я никуда не поеду!

Он молчал, демонстративно отвернувшись к стене.

– Кирилл Александрович…

– Я же сказал… не ваше… дело… я… ничего… никуда… – язык заплетался, веки наливались свинцом… Через минуту он провалился в тяжелый, липкий сон.

Елена Михайловна стояла, не в силах оторвать взгляд от изуродованного лица Кирилла. Ее сердце сжалось от боли. Этот человек, которого она видела всего несколько раз, был настоящим красавцем, с лучезарной улыбкой и глазами какого-то невероятного цвета. Сейчас же это красивое лицо было изувечено, один глаз полностью заплыл, ссадины и синяки, губы разбиты, светлые волосы слиплись от запекшейся крови. Когда он был без сознания, она осматривала его – на теле живого места не было от кровоподтеков и ссадин. Она смотрела на его сильные руки, широкие плечи.

– Кто же сделал это? – прошептала она, не веря в то, что один человек мог справиться с ним. – За что? За что можно так избить человека?

Ей было очень жаль Кирилла, она понимала, что его агрессия – это просто защитная реакция. Сейчас он был похож на раненого дикого зверя, готового укусить любого, кто подойдет близко… и рядом оказалась она.

Елена закрыла Кира одеялом, погасила свет и вышла.

Ночь была долгой.

Кир проваливался в тяжелый, беспокойный сон, но боль будила его снова и снова. Он лежал на койке в своем окровавленном джемпере и джинсах, не позволяя Лене их снять.

– Вам нужно переодеться, – настаивала она, протягивая чистую футболку.

– Отстаньте, – хрипел он, отпихивая ее руку и отворачиваясь к стене.

В конце концов она оставила его в покое. Он не бредил, но в полудреме бормотал что-то невнятное. Иногда резко вздрагивал, как будто от удара, и тогда его пальцы впивались в край койки.

Лена сидела рядом, меняя компрессы на его разбитом лице.

– Кто же вас так? – шептала она, но ответа не получала.

Только под утро Кир уснул.

Первое, что почувствовал Кир, проснувшись, – железный привкус крови во рту. Второе – острую боль в ребрах при попытке вдохнуть глубже. Он открыл не заплывший глаз.

Елена Михайловна спала, склонившись на стуле у его койки. Ее волосы выбились из пучка, тени под глазами выдавали бессонную ночь. Кир медленно поднялся, стиснув зубы, чтобы не застонать.

– Вы куда?! – Елена Михайловна вскочила, мгновенно проснувшись.

– Домой…

– Вы не можете…

– Могу.

Он шагнул к двери, но мир вдруг накренился и поплыл куда-то вниз. Лена успела подхватить его под руку.

– Идиот! – вырвалось у нее.

Кир резко дернулся, но не оттолкнул ее – просто замер, тяжело дыша.

– Отпустите!

– Нет!

Они стояли так – он, сжав зубы, она, вцепившись в его рукав.

Дверь распахнулась.

– О-о-о, живехонек! – Сан Степаныч замер на пороге, увидев их. – Ну слава те, Господи… Елена Михайловна, выйди-ка на минутку, – он махнул рукой и вышел в коридор.

Лена усадила Кира на кровать и вышла следом.

– Ну как он? – прошептал директор, снимая кепку.

– Вы же видите… Ребра, если не сломаны, то трещины точно есть, сотрясение, множественные гематомы…

– Ну да, ну да… – он заерзал, покрутив в руках кепку, избегая ее взгляда. – Может, сам упал? На улице-то вчера подморозило…

Лена резко подняла голову.

– Александр Степанович! Вот вы сейчас серьезно? Это явно следы избиения, причем не одним человеком… один с ним не справился бы…

– Ну не знаю, не знаю… – он замотал головой. – Может, сам нарвался, подрался? Молодой еще, горячий… А ребята у нас… ну… лихие.

Лена скрестила руки на груди.

– Какие именно ребята? Кто на такое способен?

Сан Степаныч нервно облизал губы.

– Да какие… обычные… Ну, не знаю… Не будем пока кого-то обвинять… Ты давай, это… перевяжи его, помажь, где надо, да я его домой отвезу. Давай… я жду в машине, – и он, нахлобучив кепку, направился к выходу.

Лена вернулась в процедурный кабинет к Киру.

Он сидел на кровати.

– Где моя обувь?

– Вам нужен постельный режим! – возмутилась она. – Хотя бы несколько дней!

– Где… моя… обувь? – повторил он сквозь зубы.

Лена подала ему ботинки и встала напротив, скрестив на груди руки.

– Вы понимаете, что можете умереть, если сейчас уйдете?

Кир усмехнулся.

– Тогда готовьте свидетельство о смерти… авансом.

Она бросила ему куртку.

– Держите! Идите и умрите где-нибудь в другом месте!

Кир медленно, преодолевая боль, стал одеваться. Лена отвернулась к окну, но через плечо бросила:

– Завтра приходите на перевязку, вы обязаны…

– Не приду…

– Тогда я сама приду к вам! С полицией!

Он остановился и посмотрел на нее. Впервые за всё время – прямо, без злости.

– Нет… Не приходите… Вы мне ничего не должны, а я вам ничем не обязан.

Он вышел в коридор.

Лена стояла у окна и смотрела, как Кир идет к машине Сан Степаныча. Шнурки он так и не смог завязать, и они волочились по земле. Он с трудом сел в машину. Хлопнула дверь. « Москвич» фыркнул двигателем, выпустил облако вонючего выхлопного газа и выехал из ворот врачебного пункта.