Эсмарх был белоснежным гладкошерстным котом с идеальными белыми лапками – настоящий чистый больничный кот. Конечно, люди не пускают кошек в больницы, но Эсмарх обладал просто паранормальной способностью сливаться с любой поверхностью в медицинском учреждении. А разморенные жарким солнцем и простой размеренной южной жизнью доктора и медсестры даже не думали вглядываться, что там притаилось среди халатов, простыней да марли.

В больнице – в человеческом Доме боли – у Эсмарха было много работы. По несколько раз в день он не спеша обходил коридоры, заглядывал в палаты и уничтожал тяжелые, печальные, пугающие и истощающие разум человеческие воспоминания о пережитых страхе и страданиях. Вот яркий кислотный призрак маленького мальчика затаскивают в кабинет на прививку. Развеять. А вот вытекающее из-под двери видение здоровенного, накачанного мужика, потерявшего сознание при заборе крови из вены. Развоплотить. А совсем рядом скрюченные, клыкастые кошмары старушек потрясают в воздухе клюкой и тянут свои костлявые пальцы в сторону незадачливого студента, которому нужно просто спросить. Разогнать. Все эти воспоминания Эсмарх буднично и безразлично рассеивал своими белоснежными лапами.

Кот остановился возле полного, в домашних тапочках и трико мужчины. Его голова застряла в кастрюле. Эсмарх потрогал его подушечками лап, чтобы убедиться, не воспоминание ли это. Мужчина вздрогнул и прогудел кастрюлей:

– Доктор, это вы? Вы меня вытащите? Я просто хотел жену дома напугать, а оно вон как вышло.

– Пятый десяток тебе, Перепелкин, – покачал головой Эсмарх. Он узнал запах пациента, который частенько приезжал в больницу с приступами гастрита. – Пятый десяток!

Преувеличенно громко вздохнув, кот так же спокойно и немного устало продолжил свой обход.

– Ты что тут делаешь? – воскликнула молоденькая медсестра Галя, стоило Эсмарху зайти в процедурный кабинет, и подхватила его на руки.

– Галя! Опять двадцать пять, – кисло мяукнул Эсмарх. Медсестра поставила кота на стол, размышляя, куда же его деть.

– Галя, отчеты по наркотикам. Отчеты по наркотикам сдать надо было две недели назад! – напомнил Эсмарх и сбросил бумаги на пол. Галя тут же бросилась их собирать.

– Ах ты! Ой, я же отчеты забыла! – воскликнула она.

А подобрав все бумажки, не обнаружила кота на столе – Эсмарх слился с белой простыней медицинской кушетки.

– Так, у меня перерыв, – заявил кот. И, пока медсестра бестолково крутилась по кабинету, запрыгнул на подоконник и выскочил в окно на козырек входа в приемное отделение. Внизу лениво курили мужики – экипаж кареты скорой помощи.

Над головой раздался противный и насмешливый крик чаек:

– Эй, Клизма! Клизма! Оглох? Оглох? Клизма!

Эсмарх безразлично посмотрел в небо на своих обидчиков. Птицы – что с них взять! Покричат и перестанут. Но внезапно одна из чаек самым наглым образом уселась перед Эсмархом.

– Последние мозги продуло? – с небольшой угрозой спросил кот. – Я у тебя сейчас пункцию возьму из такого места, о котором ты даже не подозреваешь.

– Тихо-тихо! – рассмеялась бесстрашная птица. – Важное сообщение. Важное сообщение.

Эсмарха это удивило. Чайка приносит сообщение коту?! Видимо, стряслось что-то из ряда вон выходящее.

– Ну, говори! – велел он.

– Сейчас-сейчас! – закричала дурная птица, потом вдруг запищала и завибрировала.

Эсмарх инстинктивно отступил на два шага назад, а чайка исторгла из себя украденный древний мобильный телефон. Птица клюнула устройство, и оно тут же заговорило.

– Алло? Алло? – кричала трубка голосом Тимофея.

– …Не надо так близко, – послышалось на заднем фоне.

– От каналья… Без тебя разберусь. Алло!

– Областная многопрофильная больница. Слушаю, – устало ответил Эсмарх, стараясь не приближаться к склизкому телефону.

– Эсмарх, ты, шо ли? – продолжала разрываться трубка.

– Да, Тимофей, слушаю вас.

– Энто, Эсмарх, дело срочное! К вам сейчас везут девушку. Зовут Яна. Слышишь?

– Слышу-слышу, не надо так кричать, – кот постарался успокоить давнего приятеля.

– Чегой там… Говорю, девушку зовут Яна! Я-на!

– Да услышал я.

– Там беда с ней! К вам везут. Нужно встретить как полагается. Это человек очень важного хвоста.

Эсмарх снова тяжело вздохнул. Ну вот не может эта неделя закончиться без осложнений. Обязательно очень важный хвост, проверка, День моряка, годовщина смерти поэта-песенника Козлова…

– Что с ней? – недовольно спросил Эсмарх.

– Как?

– Что с этой Яной? – потеряв терпение, крикнул кот.

– У нее лицо…

– Это хорошо, что у человека есть лицо, – съязвил Эсмарх.

– Да ты не понял. Оно, это, как его… а… а-си…

– Асимметричное, – снова подсказали Тимофею.

– Во-во, это самое слово.

– Понятно. – Эсмарху было совершенно непонятно. – Пойду готовить палату.

– Ага! Ага! Только ты, это… постарайся. А с меня магарыч, как обычно! – доносилось в спину уходящему коту.

Магарыч – слишком много для работы, которую с завидной частотой делал Эсмарх. Его постоянно за кого-то просили: человек свата, брата, двоюродной племянницы мужа. И вот ведь, вечно этот магарыч. У Эсмарха от одного вида сливок уже с души воротило. Не знал он, куда эти сливки девать. Ну не продавать же, в самом деле. У самого Эсмарха наблюдалась непереносимость лактозы, а потому каждый бидон от благодарных друзей воспринимался им как серп, давным-давно прошедшийся острым лезвием по его бубенчикам.

В коридоре приемного покоя царила суета. Очевидно, человека от Тимофея доставили прямо на той скорой, которую Эсмарх заприметил в начале перерыва. И тут он вспомнил, что забыл пообедать. Да что ж такое, каждый день одно и то же.

Ну ладно. Сейчас он эту Я-ну примет, в палату определит, капельницу ей организует и наконец поест. Обычно людей, за которых просил Тимофей, привозили по совершенно ничтожным поводам. Далось им эти связи поднимать ради плановой операции. Скорая помощь, конечно, привозила пациентов с проблемами посерьезней. Но там, должно быть, перегрев от полуденного зноя с непривычки. Дело неприятное, но не критичное.

Мимо пронеслась каталка, ее толкали два санитара. Девушка на ней, очевидно Яна, лежала неподвижно, прикрыв глаза. Кожа ее была бледна, а лицо с правой стороны так опухло, будто рой пчел покусал.

«Может, и правда пчелы», – с тревогой подумал Эсмарх, и его маленькое кошачье сердце екнуло. У большинства людей, да и котов, что уж, на укусы пчел была аллергия. Случались и летальные исходы.

– Готовим операционную! – воскликнул врач из приемного покоя в трубку. – Острый периостит с попаданием гноя в гайморовы пазухи, так его!

И со всей дури шваркнул трубкой об аппарат. Это был Мишка, он ой как не любил трудные случаи. Прям на дух не переносил. Бывало, тяжело глянет на еле живого пациента, пальцем тому погрозит и припечатает: «Не в мою смену! Понятно?»

Пациенты обычно пугались и сразу шли на поправку. Хотел бы и Эсмарх так лечить, на раз-два. Эх…

В коридоре остался одинокий молодой мужчина. Он стоял у окна, нервно сжимая лямку девичьего рюкзака. Он тоже был бледным, но не так сильно, как девушка. От звука, с которым телефон в приемном покое отлетел к стене, мужчина вздрогнул. Он отошел от окна, сел на кушетку, затем снова встал, прошелся до самых дверей, за которые обычным смертным ходу нет, вернулся к кушетке. Словом, вел себя так, будто решалась его жизнь, но не прямо сейчас, а чуть погодя. И это ожидание его убивало.

– Да не маячь ты там! – рявкнул Мишка. Но потом смягчился и добавил: – Заходи сюда, документы заполним и чаю выпьем.

Мужчина покосился на дверь в отделение, но все же вошел в Мишкину обитель, где уселся так, чтобы видеть эти заветные двери. Эсмарх прислушался.

– Ну, – затянул Мишка. – Кем будете пациентке?

– Муж, – не задумываясь ответил мужчина.

– Так, муж. – Мишка открыл амбарную книгу. – Документики пока давай заполним. А то увезли так спешно…

Мужчина дернулся. И Мишка поспешно продолжил:

– Да все в порядке с твоей благоверной будет. Зовут как?

– Павел.

– Да не тебя, тьфу ты! И написал же… Эх… – Мишка послюнявил ластик и потер им страницу амбарной книги.

– Яна. – Мужчина наконец понял, чего от него хотят.

– Фамилия? – продолжал напирать Мишка.

– Я… – Павел замялся. – Собственно, не знаю…

– Так, муж… – Мишка упер руки в плотно обтянутые медицинской формой колени.

– Я будущий муж, – поправился мужчина. – Надеюсь…

– Ладно, – сжалился Мишка. – Потом заполним. Давай чаю, что ли, выпьем, пока ждем вестей про твою жену. Или домой поедешь?

– Нет, я здесь подожду, – сдержанно ответил Павел и снова покосился на двери отделения. А потом, как и все остальные, привычно скользнул взглядом по Эсмарху, сидевшему у белой стены. Эсмарх даже не шелохнулся. Здесь его и не заметят, никогда не замечают. Но внезапно внимательные человеческие глаза заглянули в кошачьи.

– Тут у вас… – начал было мужчина, но Эсмарх прищурился и сморщил нос.

– Что? – встрепенулся Мишка.

– Нет, ничего… – ответил Павел, опустил руку со стула так, чтобы Мишке было не видно, и раскрыл ладонь.

Эсмарх отделился от стены, подошел ближе, прячась от Мишки в тени стула, и ткнулся головой в эту гостеприимную мужскую руку. Нечасто его благодарили за тяжелый кошачий труд желанными почесываниями за ушами.

Так они принялись ждать. Мишка, Эсмарх и Павел, скормивший коту половину своих сушек. «У таких людей, – подумал Эсмарх, – больничные истории непременно должны заканчиваться хорошо».