В тот раз все произошло так, как планировалось, а именно – абсолютно случайно. И пусть фраза эта отдает некоторой оксюморонщиной, но отнюдь таковой не является. Столько уж копий переломано по поводу того, случайны случайности или нет, что никакой охоты погружаться в это метафорическое болото во мне нету. Замечу только, что к случайностям все-таки надо быть готовым…

Герой сегодняшней истории, Витя, был высок, худ, хорошо сложен от макушки до пяток, здорового цвета в лице и тяготился провинциальной жизнью российского подводника. Ну как, многие тяготились, но Витя был один из немногих, которые не считали необходимым это скрывать. Посудите сами: ты морской офицер, весь такой образованный, довольно воспитанный, суровый, как норд-норд-вест, и одеваешься в основном во все черное с золотым (ну ладно, желтым, но он как бы золотой). Ну кто белая кость, если не ты? Летчики, что ли? И при всем этом внешнем великолепии тебе некому небрежно скинуть свою шинель и подать фуражку с перчатками и кашне, чтоб убрали, при входе в высший свет. Да чего уж там – и высшего света тоже нет, и войти, стало быть, некуда. А вокруг все такие же, как ты. Ну не ксерокопии, конечно, размер-то разный, но вы поняли, к чему я клоню.

Будь она неладна, эта Красная армия, одним словом, вместе со своим Рабоче-Крестьянским Красным флотом: лакеев и денщиков зачем-то отменили, высшего света нет, хруст французской булки только в песне… И, как будто этого мало, хотя уже хоть стреляйся от тоски, какой-нибудь старпом еще орет на тебя, прямо вот во весь свой рот:

– Стрельников! Почему, блядь? Почему, я вас спрашиваю, говно в трюме? Я кому приказывал убрать? А? А! Я что тут, зря все свои молодые годы сложил на этом железе, чтоб по два раза повторять приказание про говно? Меня что, для этого мама в муках выносила и родила, чтоб я за говном в вашем трюме следил ежедневно? Или все-таки, на секундочку, для великих свершений?

И Витя трет височки, потому как голова побаливает от вчерашнего: после очередной неудачной попытки найти высший свет в Заозерске пришлось опять идти в «Северное Сияние» (вот бы Север так сиял, как тот ресторан, так давно бы уж лопнул). И там что: шинель в гардероб самому нести, а потом ковыряться в салате, обильно запивая водкой (потому что нельзя всухомятку съесть столько майонеза), и грозно смотреть на незнакомого офицера по поводу какой-то незнакомой дамы, а чуть позже пить водку с этим офицером и в обнимку рассказывать ему о своих походах и выслушивать рассказы о его, при этом дружно отмахиваясь от изумленной дамы (Зина, ну пойди сама потанцуй, ну ты же видишь, мы говорим, ну); а потом чуть не до драки спорить с Володей, который уже перестал быть незнакомым офицером, а стал Володей из одиннадцатой дивизии, о том, кто же из них благороднее и кто имеет на этом основании право уступить другому провожать эту даму, которая хоть уже и известно, что Зина, но она по-прежнему незнакомая дама, а тут два брата; и что, брат брату не уступит даму проводить до парадной? И дама давно уже ушла, наверняка пораженная такой степенью благородства, но наплевав на свою личную жизнь и возможность ее сегодня хоть как-то устроить, а двум братьям разойтись без консенсуса нельзя же, правильно? Правильно. И поэтому что: поэтому еще графинчик и два салата. А лимоны есть? Ну неси и лимон. У кого хочешь голова болеть будет, не то что у тонкой Витиной натуры.

– Абсолютно справедливое замечание, немедленно уберу говно и доложу вам лично.

– Что ты там жуешь слова, Стрельников? Разделяй члены при разговоре!

– Так точно, говорю!

– Что так точно?

– Для великих, говорю, свершений, а говно – это так, метафизика по пути на ботинок прилипла! Прошу разрешения немедленно убрать!

– Немедленно убрать! И доложить! Лично! Мне! Свободен.

В каюте хорошо – тихо и полутемно. Можно сесть на диванчик, вот так затылок приложить к его спинке и глазки прикрыть. Диавол с ним, с высшим обществом, хоть покоя бы. Хоть бы вот сегодня.

– Чаю не желаете, барин? – В каюту заглянул старшина команды, старший мичман Федя. Федя знал о слабости своего командира к аристократической составляющей офицерского быта прошлого века и потакал. Не то чтобы ради корысти, а издеваясь, хотя и не с целью унизить, а от большого уважения: Витя ведь мало ли что вздыхал о канделябрах, балах и пенсне на цепочке (непременно как у Чехова), но в бою за исправность матчасти был грамотен, спор и незаменим – засучивал рукава по плечи и вперед, только пятки из трюма торчали, да булькали руки в мазуте, и дружно звенели гаечные ключи. То есть четко разделял, где он изнеженный барин, а где слесарь-сантехник с высшим образованием и полным отсутствием брезгливости. Единство и борьба противоположностей называется, если вы уже подзабыли.

– Ах, это вы, Федор? Право, так бестактно врываетесь в каюту. Ну а что там у вас нонче за чай? Индийский хоть?

– Не могу знать, ваше высокородь! «Принцессой Гитой» называется, а уж откудова она, эта самая Гита, сестра ли той самой Зиты или из Пакистана, то тайной накрыто!

– Покрыто, Федор. Правильно говорить «покрыто».

– Как будто это что-то меняет.

– Да, правда – ничего в вас поменять уже невозможно! Подавайте вашу Гиту, так уж и быть!

– Ну? Чего старпом звал? – Федя присел на стульчик, скинул тапочки и, довольно жмурясь, вытянул ноги на диван. Пока гранулы какого-то вещества (судя по надписи на пачке – чая) плавали и набухали в стаканах, можно было и новости разузнать.

– Федор, а ты не попутал ли, случаем, рамсы? Куда ты кривули свои на мой диван сложил?

– Да не жалко тебе старых ноженек своего подчиненного, что ли? Ну пусть отдохнут.

– Да глаза у меня заслезились, вишь, от карасей твоих! Тапки обратно надень хоть!

– Витя, вот ты взрослый уже почти человек, капитан-лейтенант, а все от шуточек своих курсантских не отцепишься! Так что там старпом?

– Да что там старпом… Убедительно доказал мне, что я – говно, потому что у меня в трюме говно, и оно так долго там живет, что он с ним скоро здороваться уже начнет. А со мной, наоборот, перестанет.

– Витя, ну мы завтра закончим там все менять и уберем. Ну вытекает, понимаешь? Тонну ветоши уже израсходовали, на пять лет вперед свой лимит выбрали, а как ты потом по трюму убирать все это будешь? Ну мы и подкладываем помаленьку, но совсем убрать – так еще хуже потом будет.

– А чего не сегодня закончим?

– А прокладки только завтра привезут. Ну объясни старпому.

– Да объяснял, но завтра смотр же этого ебучего флотского порядка, и старпом в положение входить отказывается.

– А что за смотр?

– Ну как. Праздник же типа, командир дивизии нам новые традиции прививает.

– Как в прошлом году?

– Именно как в нем, да.

А дело происходило накануне 23 Февраля, и в прошлом году новый командир дивизии, устав от повального равнодушия подводников к желанию выиграть традиционный смотр строя и песни флотилии, решил повысить их соревновательный дух. В общем, устроить 22 февраля смотр флотского порядка на кораблях и потом, комплексно, выставлять оценки, назвать лучшие экипажи по подготовке и проведению праздника и, может быть, даже выдать какие-то грамоты.

И как это должно было повысить дух? Ну смотрите: загодя, числа двадцатого, объявляется большая приборка. Двадцать второго, с утра, командир дивизии начинает обходить корабли и делает это таким образом: заходя на корабль, надевает белые перчатки и с восьмого отсека в корму, а потом по кругу до центрального обходит все палубы, включая трюма, и все там трогает и любовно поглаживает. В центральном смотрит на перчатки. Если они остались довольно белого цвета, то выставляет кораблю оценку «удовлетворительно» (почему же не «хорошо» или «отлично» – спросите вы… а потому, что оценка «хорошо» выставляется на флоте в основном только посмертно, а оценки «отлично» достойны только адмиралы Макаров, Нахимов и Корнилов). Если перчатки посерели, то оценка «неудовлетворительно». А если почернели, то большая приборка объявляется вновь. Продолжается это до позднего вечера, а утром двадцать третьего все свободные от вахты идут строиться, ждать, ходить в ногу и петь, что затягивается глубоко за обед. А потом уже всё: все свободны, завтра к подъему флага попрошу не опаздывать! И вот как еще можно заполучить праздничное настроение, если не заебавшись вусмерть накануне, а тут наконец почувствовав, что от тебя все отстали до завтрашнего подъема флага? Но как это все должно было повысить дух – для меня до сих пор загадка.

– Может, пронесет, Витя? Или убираться?

– Мы не можем ждать милостей от природы, а тем более – покоряться ее капризам! Может, пронесет, а может, и нет, но убираться не будем! Будем что-то придумывать! Слушай, ну и говно же этот твой чай!

А потом случилось как обычно: подумали, что надо бы придумать, – и, считай, уже полдела сделали, а потом, забегавшись и отвлекшись на попутные дела, о том, что надо придумать, забыли совсем. И вы, может быть, подумаете, что должно же было свербеть, но нет. Вернее – да. Служба на флоте построена таким образом, что свербит у тебя всегда фантомным чувством, будто ты что-то не сделал, куда-то не успел, что-то недоглядел и наверняка почти все уже проебал, сука такой. Так что свербело у них, да. Но помогло ли им это? Нет.

Командир дивизии прибыл ближе к вечеру в приподнятом настроении – любимый корабль всегда оставлял на сладкое. Был он активен до такой степени, что люди, мало с ним знакомые, могли принять это за излишнюю нервозность, хотя на самом деле это была просто любовь к тому делу, которому он посвятил всю свою жизнь. Кроме службы, больше всего любил он курить и искренне удивлялся, когда ему говорили, что он ругается матом. Ругаюсь я, отвечал он, словами «сударь», «соизволить», «не будете ли вы так любезны» и «отнюдь», а матом выражаю свое одобрение и крайнюю вправо степень эмоций.

– Ну что, старпом, готовы?

– Готовее всех готовых, тащ контр-адмирал!

– Проверим, проверим! Интендант – перчатки!

Отсеку к пятнадцатому старпом сообразил, что забыл лично проверить, убрали ли говно в тринадцатом и, подмигнув помощнику, мол, давай тут сам, ускользнул на другой борт.

Личный состав тринадцатого отсека дружно толпился у люка, ведущего в трюм, и аврально думал, что же ему сейчас делать: завещания-то были написаны не у всех.

– Стрельников! – свесился со второй палубы старпом. – Приказание мое исполнил?

– Тащ капитан второго ранга… какое из?

– Про говно.

– Про говно… тут… как бы это сказать… неувязочка вышла…

– Ясно. Фрондер хренов. Срочно что-то придумывай! Срочно! А потом я уж тебя!

– Старпом! – пробасил сверху командир дивизии. – Да не так уж у тебя все плохо, чтоб кверху жопой меня встречать! Что там у вас?

И командир дивизии, отсекая все шансы на спасение, спустился к лазу в трюм.

– Ну? – спросил он еще раз, посмотрев вместе со всеми вниз.

– Защелка сломалась на люке. Подклинивает что-то. Чиним! – выпалил Витя.

– Защелка?

И командир дивизии, известный своей святой верой в то, что любая матчасть чинится одной его волей и авторитетом, схватился за люк и захлопнул его. Подергал. Люк не открывался.

– Ну това-а-арищ контр-адмирал! – загундосил Витя, с трудом прикрывая так внезапно нахлынувшее счастье растерянным недовольством. – Ну чиним же, я же вам сказал, ну вот что теперь?

– Что теперь. Чините, епта, дальше! Старпом, проверял трюм?

– Так точно! Лучший трюм на корабле!

– Не врешь?

– Я? Вам? – И старпом сделал испуганные глаза.

– Ты. Мне.

– Как можно! Врать контр-адмиралу!

– Мой тебе совет, старпом: научись краснеть, когда показываешь возмущение. Тогда намного натуральнее будет. Ладно, пошли дальше, чего тут стоять. Сломали подводную лодку, упыри, на глазах у командира дивизии, ну ты подумай!

Смотр прошел, и этой фразы достаточно для его описания: прошел – и всё тут. Все же когда-нибудь проходит, и смотры флотского порядка в том числе.

– Стрельников! – На разборе итогов старпом уже был уставшим и поэтому без огонька. – Я еще не придумал, как тебя показательно наказать, и поэтому за свою наглость завтра на торжественном прохождении понесешь саблю!

– Да за что саблю-то? И что сразу саблю? У нас же штурман саблю носит и разведчик!

– А ты длиннее штурмана, вот и понесешь!

– Длиннее – это когда мы лежим, а если стоим, то выше!

– Ты сейчас до флага допиздишься, Стрельников!

– Серега, – решил вмешаться командир, – а чем он так провинился, чтоб прямо с саблей идти?

– Да развели там, в трюме, содом, понимаете, и геморрой! Ну дважды просил и один раз категорически приказывал: ну к смотру уберите! Нет! Полное игнорирование! Повезло просто, что люк у них заклинило, а то сейчас совсем не такие приятные беседы мы бы с вами вели!

– Ну ты подумай, какая неслыханная дерзость! Но заметь, Серега, везучие ведь, а? А что для подводника может быть важнее везения?

– Зарплата?

– Да что вы все о низком! За деньги – это же проституция, а у нас все по любви и от чистого сердца! Но саблю пусть несет, да, а то войдет в моду еще старпома не слушаться!

* * *

– Витя, – расспрашивали мы его потом, по пути домой, – что, правда случайно заклинило?

– Ну как сказать. Ее вообще не клинило, там случайно снизу старшина мой оказался и, когда комдив дверцу захлопнул, он отверточкой изнутри и поджал язычок. А для верности еще и повис на ручке. Так что тут плотно переплелись случайность, везение и наличие в трюме Феди. Все как мы планировали, в общем.

– Да ты, сука, опасен!

– Ну а что? Надо же куда-то таланты свои прикладывать!

* * *

На парад Витя явился под мухой. Красивый, в начищенной шинели, блестящих ботинках и ослепительно-белом кашне, но с выхлопом от улицы Ленинского комсомола и до улицы Колышкина.

– Как клинок офицеру подаешь, скотина! – рявкнул он на бербазовского прапорщика. – Обнажи оружие до половины да покажи, как начистил!

Прапорщик, моргая сытыми глазками, заметно опешил, но палаш из ножен достал.

– Ты что, не наточил его? А если черкесы на знамя нападут? Как я им головы сечь стану? А это что на перевязи? Скрепка вместо ниток? Да ты, милок, никак плетей захотел!

Повезло прапорщику, что издалека уже заорало в микрофон «…на одного линейного дистанции…» – Витя схватил палаш и, погрозив кулаком, побежал к знамени.

– Стрельников, – поморщился командир, – что за одеколон у тебя? Пшеничный? Столичный?

– Корабельный, тащ командир! Волновался вчера! Пришлось нивелировать нервную систему!

– Чего волновался?

– Ну как. Я, простой паренек из крестьянской семьи, – и возле знамени части идти! Не каждому, знаете ли, такая честь выпадает! Это же теперь… Э-э-эх, как три туза в прикупе! Письмо своим напишу – плакать станут от гордости всей деревней!

– Витя…

– Тащ командир…

– Ты только пройди сейчас ровно и без фокусов, ладно?

– Обижаете! Пять лет подготовки в инженерном училище, и все ради этого мыгановения! Ну как я могу подвести?

И не подвел. Морской офицер – он и под мухой, знаете ли, не подведет, и в этом его основное отличие от.

Да, я помню про многоточие в начале рассказа и дам вам совет, как нужно быть готовым к случайностям: как минимум всегда носить с собой нож, отвертку на минус, томик Станислава Ежи Леца (это можно в голове), жетон на метро и двухграммовый пакетик с сахаром.