Иохелева наука оказалась чудесной штукой. Слесарь из гаража для вождей стал легкой добычей, несмотря на внешнюю неприступность. А как же, с Лениным ручкался. Смешной человек, главное ведь не то, кто за тебя подержался, это дело десятое, а то, кто ты такой. С помощью Максима удалось выяснить и где Кобулов живет, и кто его возит. Вроде и мелкая деталь, а Сидор считал ее чуть не главной помехой. А как сказал Ляшко, что враг привез шофера с собой из Ташкента, и тот не просто водила, а еще и охранник, то отпали все сомнения.

Обидно, что кровник мотался по командировкам и его порой недели по две в Москве не было. Жил он в Доме правительства, через речку от Кремля. Посадить там кого-то ждать никак не получалось: всякой охраны было нашпиговано по самое никуда и любой наблюдатель быстро бы попался.

Доктор между тем познакомился с молодой вдовой и та переехала к ним жить. Сидору не жалко было. Лишь бы не гадиной оказалась. Но Полина не подвела, и порой у него возникало чувство, что она уже не один год с ними. Главное, Иохелю с ней хорошо было.

Доктор, конечно, смог его удивить. Вот, вроде бы, где скромный еврейский врач, а где высокие сферы? Оказалось, что совсем рядом. Гляуберзонас встретил знакомого ученого и тот втянул его в заговор с целью поменять власть в какой-то академии. Причем, дружок тихо сидел в сторонке, пока Сидор разведывал, что там у этих академиков творится. Удивительно беспечными людьми они оказались. Совсем не заботились о безопасности. Как-то он подумал, что будучи шпионом, легко добыл бы кучу секретов.

И времени эта метушня с учеными много не занимала. Пошел к одному, другому, переговорил — и готово. Страшная штука, если подумать. Хотя Иохель объяснял ему как-то, что ни хрена этот гипноз не всесильный, получается не всегда, а люди всё равно не станут делать того, что им претит. Убить точно не смогут.

А ему и не надо, чтобы убивали. Он и сам это сделает.

***

Врага возили в бронированном ЗИСе сто пятнадцатой модели. Танк, а не машина, сказал Ляшко. Только самые большие начальники в таких ездят, и взвод охраны им не нужен, потому что никто не прострелит ни стекло, ни корпус.

— Но из чего-то пробить можно? — уточнил Сидор. — Или только из пушки?

Удивительное дело, что такие вещи можно обсуждать с тем, кто в здравом уме и подумать о таком не смог бы.

Оказалось, что из пулемета тоже можно. Из крупнокалиберного — запросто. Вот если бы такое оружие продавались в магазинах, то Сидор пошел бы и купил, на цену не смотрел. Поставил бы приладу на станке прямо во дворе дома, где негодяй обитает, и захреначил бы от всей души.

На выручку пришел Матюша. Он на почве слесарно-токарных дел познакомился с кучей народу, от инженеров до жулья всякого. Вот и узнал, что интересующее Сидора в продаже всё же имеется. Хоть и не в магазине. Они сели в полуторку и поехали куда-то в Московскую область. Или в Калужскую. Далеко, короче. А там в маленькой деревеньке без названия встретились со стариком. Лет семьдесят с большим гаком. Он, наверное, при царе-батюшке Болгарию освобождал. Имя свое не назвал, и у приехавших не спрашивал. Так, махнул рукой, приглашая заходить в дом. Дед усадил гостей за стол, напоил чаем, неспешно поговорил о видах на урожай. И только потом огласил цену:

— Две тыщи и отдам, — сказал спокойно, будто собрался торговать пару мешков картошки.

— Аппарат в каком состоянии? — спросил Сидор. Деньги его интересовали мало. Главное, что у деда имелось нужное. Может, и много просил так и не представившийся старик, но пулемет очень уж хотелось заполучить.

— Как часы работает, будете довольны, — похоже, на рынке дед торговал давно.

— Патроны?

— Шесть лент по пятьдесят, всё в сохранности, — неторопливо сказал продавец. — У нас только так. Вон, если хотите, можно поехать попробовать в старый песчаный карьер.

Пулемет Сидору понравился. Хранили его хорошо, пришлось даже ветошью обтирать смазку. Вместо станка была грубо сваренная двуногая подпорка. Некрасиво, зато легче насколько. Хоть из крупняка и не довелось раньше стрелять, но приноровился быстро, и отстрелял ленту короткими и длинными очередями. На маленькой дистанции не промахнешься.

— Третий сорт не брак, — хмыкнул дед. — Не совсем безнадежный. Наверное, остыл уже немного, давай-ка маслица зальем, — и он привычным жестом легко приподнял двухпудовую бандуру и налил из вытащенной из кармана баночки масло в ствол. — Потом почистишь, не забывай. Подпорку тоже бери, дарю.

— А не боишься, что мы решим деньги придержать? — полюбопытствовал Матюша, загрузив завернутый в ветошь ДШК в кузов полуторки. — Ты останешься, а нас потом — шукай сколько влезет?

— И ты думаешь, что далеко уедешь? — засмеялся старик. Смех напоминал смесь кашля и карканья. — Карьер большой, мест всем хватит, — он провел рукой, предлагая оценить, сколько места ждет жадных покупателей. Матюша, не ожидая такого ответа на свой юмор, ощутимо напрягся. — Ничего, сынок, ты пошутил, я ответил, вместе нам смешно стало. Заводи свою тарахтелку.

***

Сидор вроде жил в двух обличьях. Один ходил за академиками, спорил с Полиной о правильной готовке, завел шашни с соседкой, слушал радио, скупал фарфор и даже пристрастился к чтению. А второй с нетерпением ждал, когда же всё произойдет.

То, что расплата близко, он чувствовал почти натурально, как зуд или жажду. Будто на вокзале, когда ждешь опаздывающий поезд и знаешь, что он сейчас появится из-за поворота, потому что показался дымок, чуть заметный, но с каждой секундой видимый всё вернее. Как знаешь, что сейчас закипит чайник, потому что шум воды чуть изменился. Как охотник чувствует дичь по еле заметному шороху.

Он не выдержал и сходил на площадь Дзержинского, постоял среди зевак. Уже смеркалось, когда открылись ворота и мимо него проехал тяжелый как танк «ЗИС». Стекло на задней дверце было зашторено, и увидеть врага не удалось. Только по номеру машины Сидор понял, что автомобиль тот самый, и Кобулов, наверное, сидит внутри.

Потом, бредя домой, он ругал себя за эту слабость. Черных машин в Москве много, смотри на любую. Что толку именно с этой? Как пацан себя повел. Вот когда она будет дымиться после расстрела, тогда только и стоит подойти и посмотреть. Ну, и плюнуть на труп врага, без этого никак.

***

Миша Щербаков появился у них дома внезапно. Только что не было — и вот сидит. Оказался он, страшно сказать, путешественником во времени, как в романе каком-то. Хотя и выглядел насквозь больным, чувствовалось, что он сильно не прост. Попытку применить к нему ту самую науку Сидор позорно проиграл, уронив ложку по велению гостя. А тот только засмеялся, и немного обидно добавил, что он преподавал там, где хозяин учился.

А потом закрутилось с этим Мишей. Оказалось, что тот хочет вырыть клад. Большой какой-то, спрятанный его дедом. Иохель при упоминании этого родственника странным образом смутился и заерзал на стуле. И Сидор вызвался поехать, посмотреть всё на месте. А по дороге Миша вдруг разговорился, рассказал про себя. Оказалось, что почти всю жизнь он проработал в военной разведке, и только потом уже подался прыгать по временам.

Сидор неожиданно для себя вдруг выложил свою историю. Получается, это второй человек за всю его жизнь, который узнает всё от начала до конца.

— Давай присядем, — сказал Миша, дослушав рассказ. — И устал я, и подумать надо, — он тяжело опустился на лежавший у дороги ствол поваленного дерева. — Садись и ты, порассуждаем маленько.

— Воды дать? — спросил Сидор и потянулся за флягой.

— Нет, — отмахнулся Щербаков. — Не мешай. Слушай, Кобулова твоего и так расстреляют, даже если тебе не повезет, то судьба накажет.

— Мне надо, чтобы его судьбой был я, — в запале ответил Сидор. — Все когда-нибудь умрут, а эту тварь, если и расстреляют, то потому что власть делить будут, а не за то, что он натворил!

— Да что ты завелся, подожди, — Михаил успокаивал его как маленького. — Сейчас расскажу я тебе, что делать. Где живет он, ты знаешь?

— На Берсеневской набережной, за Каменным мостом, — проворчал Сидор, всё еще обижаясь.

— Хороший дом, туда просто так не пролезть, — задумчиво продолжил Щербаков.

— А то я не думал, — оборвал его Сидор. — Только по пути.

— Сейчас этот деятель занимает большую должность, по рангу выше Меркулова даже. Потому и катается на броневике, — почему-то улыбнулся Михаил. — И по своей работе должен отчитываться наверху. Скорее всего, эти отчеты он делает в определенные дни, если не случится ничего такого... внеочередного. А его не будет, — вдруг засмеялся он, — потому что один вредный дядька всё испортил.

Судя по смеху, он сам и подсунул деятелю из Кремля эту поганку. И тут Михаил сделал самую главную подсказку. Она, можно сказать, ускорила всё.

— Если ты в ГОНе нашел информатора, то теперь надо узнать в Кремле — когда объект приезжает, как часто это случается, во сколько уходит. Вот как узнаешь, тогда ты, считай, половину дела сделал. Останется только стать на дороге и встретить драгоценного гостя. Эх, я бы и сам с тобой пошел, — вдруг сказал он и хлопнул Сидора по колену. — Да куда мне? Хрен я доживу до этого времени.

— Николаич, ты о своей смерти как о походе на рыбалку говоришь, — удивился Сидор. — Я бы так не смог, наверное.

— Проще надо ко всему относиться, — чуть натужно улыбнулся Щербаков. — Как говорят наши соседи-евреи, незачем переживать по поводу того, что невозможно изменить.

Клад они нашли. Недолго и плутали, щуп, сделанный из найденного куска арматуры, почти сразу уперся в что-то твердое. Да и выглядел этот маленький холмик слишком ненатурально.

А на обратном пути Михаил потерял сознание и пришлось искать транспорт, чтобы вывезти его на дорогу.

***

Найти кого-нибудь в Кремле оказалось проще простого — там работают сотни незаметных людей, которые делают очень много важной работы. Гораздо труднее было выявить среди них того, кто знает то, что надо Сидору. На это ушло долгих, как ему показалось, полгода.

За это время и золото вырыли из земли, и даже отправили его на юг, куда и Сидор летал на военном самолете. От всей поездки осталось только чувство непрекращающейся болтанки, сквозняка и холода. Не спасал даже тулуп. Но зато в Бухаре он погулял целых два дня и встретил там настоящего мастера плова. Может, с остальным у того не очень и получилось бы — опыта всё же нет, но это блюдо он готовил просто божественно.

Сидор долго уговаривал его показать весь процесс и рассказать что и к чему. Противный бухарец кочевряжился из вредности и на него не действовали ни грубая лесть, ни посулы денег. А к цыганской магии, как называл это самое Иохелево программирование Миша, узбек оказался невосприимчив. Сдался он на обещании гостя указывать имя мастера каждый раз, когда он будет готовить блюдо.

***

Внешняя жизнь текла своим ходом: умер Миша, оформив похороны как в кино. Он застрелился в крематории Донского кладбища и его тут же сожгли. Прах ссыпали в обувную коробку и выдали Сидору, который не подозревал, в чем он участвует. Он даже потом ездил в Тульскую область, чтобы рассыпать его на могиле деда.

Полина понесла и ходила по дому, гордо поглаживая растущий живот и улыбаясь чему-то, известному только ей. Сидор уже начал осторожно мечтать, как он будет нянчиться с младенцем и вывозить его гулять в немецкой трофейной коляске, которую он присмотрел у одного торгаша.

А кремлевские уборщицы оказывались совсем не теми — одна за другой они записывались Сидором в брак в его голове, и список этот, чем-то похожий на Иохелев отказной, тоже близился к трем десяткам. Одни работали не там и ничего не знали, другие не поддавались быстро на гипноз.

И вдруг, как пишут в романах, в прекрасный день, когда ничего не предвещало, к ним домой заявились двое. И уж один точно был сюрпризом. Киевский еще знакомец, как он шутливо представлялся, единственный в мире еврейский пан. Звали его Николай Потоцкий. Папа его был настоящий граф, а мама — простая еврейская женщина. По всему выходило, что он должен был если не умереть, то сгинуть во время войны. А он стоит, смотрит, живой. И молчит, будто вспомнить не может. Дает Сидору возможность представиться, если имя поменял.

Мужик этот был старым еще когда они познакомились году в тридцать четвертом. В промежутках между посадками красных директоров, которых Сидор кормил простой и здоровой пищей, он, бывало, у этого Николая по месяцу жил, пока не находил следующую работу. И даже дал ему пару адресов в Батуме — так, ничего серьезного.

— Здравствуйте, Николай Иосифович, — поздоровался он. _ Это ж я, Сидор, помните меня?

Потоцкий помнил, как же. Представил своего более молодого коллегу, Якова Корена, и объяснил, что они, собственно, пришли к Иохелю Моисеевичу Гляуберзонасу. Вот так и произнес, почти торжественно. Заодно попросил прощения за визит без предварительной договоренности. Доктор где-то кого-то лечил и посетители, с разрешения Сидора, конечно же, подождали его возвращения.

Выпили ведро чая, заедая бутербродами с совсем не кошерной колбасой. Впрочем, никого это не смущало. Потоцкий рассказал, что умудрился еще до войны уехать в Палестину, где и жил до последнего времени, а теперь с группой товарищей готовит открытие посольства Израиля.

Сидора высокая политика интересовала мало, чем занимаются в посольстве, он не знал, да, если честно, и знать не хотел. Оставалось в ожидании Иохеля подливать чай и рубить бутерброды, которые гость по имени Яков употреблял в немыслимых количествах.

Наконец, Гляуберзонас пришел, евреи кланялись и долго приветствовали доктора, а потом закрылись в комнате для приватного разговора. Беседа получилась короткой и завершилась словами доктора «Никогда» и добавлением кое-чего из армейских высказываний. Впрочем, гости не расстроились и попросили подумать.

Думки продолжались долго, недели две. За это время Полина дважды плакала и один раз отправляла Иохеля спать на диван, не предназначенный для сна. Доктор ездил в Арзамас переговорить с Марией Ароновной. Сидор же тихо сидел в стороне от всего этого, рассчитывая на то, что ему и так всё расскажут рано или поздно.

Выяснилось, что евреи зовут Гляуберзонаса на историческую родину. И просит об этом не кто-нибудь, а самый главный еврей, Давид Бен-Гурион.

Сидор удивился. О таких родственниках он не слышал. Мария Ароновна любила поминать свое высокое происхождение и тщательно перечисляла всех, добившихся в жизни хоть самого маленького успеха, причем вела летопись побед со времен Авраама. Делала она это не раз, так что он запомнил. Фамилия главного еврея не встречалась никогда. Даже похожего ничего не было.

Тогда Сидор обратился к Иохелю, который, смущаясь и немного злясь, признался, что родственные связи изобретены еврейским графом Николаем Потоцким, и сделано это под влиянием щедрых пожертвований таинственного Андрея Григорьевича. Видать, знакомец заслал евреям немало денег, и обусловил это такими условиями, что как-то раз уговаривать упрямого соотечественника приехала посол, Голда Меерсон. Она показала отличное владение русским языком, в том числе и в той его части, которая любима армейскими командирами и пьяными сапожниками. Доктор чуть позже все-таки сдался и начал собираться. С женой и мамой.

Сидора он тоже звал с собой. Причем, раньше мамы. Но поехать никак не получалось, пока не было завершено самое главное. Отговорился, попросив прислать адрес, он, мол, обязательно приедет погостить.

***

Через два месяца и четыре дня пришло письмо с семейной фотографией, на которой немного испуганный Иохель стоял рядом с улыбающейся от уха до уха Полиной. Жена доктора держала в руках сверток, из которого выглядывал носик маленького Марка Гляуберзонаса. Штемпеля на конверте не было ни одного.

Буквально на следующий день после письма, будто судьба ждала именно этого знака, Сидор познакомился с Нюрой, маленькой неприметной женщиной средних лет. Она работала официанткой. В Кремле. Это она приносила напитки и закуски вождю мирового пролетариата и его посетителям. И знала про них всё. Это был настоящий клад.

Для Нюры его не существовало. Она сразу забывала про встречи с неприметным дядечкой, которого поначалу приняла за робкого воздыхателя. Вдовая официантка воспитывала дочку десяти лет и сильно нуждалась, потому что зарплата была маленькая, а близость к вождям обеспечила только комнату в коммуналке. Так что он во время встреч совал ей в карман немного денег.

Враг в последний месяц приезжал в Кремль каждый вторник, в десять вечера, сразу же попадал в кабинет, и проводил там примерно полчаса. Сидор потратил две недели и убедился, что сразу после этого Кобулов едет домой.

***

И снова выручил Матюша. Под гарантию, что ребята потом ничего не вспомнят, он притащил двух пацанов, лет по двадцать, наверное. Виду они были совершенно жульманского и легко согласились за смешные деньги угнать полуторку с тентом и «эмку», а также поучаствовать в налете. Только безголовая молодость, наверное, и сподвигла их на это.

***

Сегодня должно было решиться всё. Другой возможности может и не случиться. Вдвоем с Матвеем они поехали на Сокол, в тот самый дом, что когда-то купил Трифон. Сидор здесь бывать не любил. За домик исправно платили все годы, кто-то в нем жил и присматривал, а потом он перешел Матвею, который сделал здесь небольшой склад. Отсюда они забрали ДШК. И патроны, куда без них. Пулемет, завернутый в ветошь, лежал за ящиками с гвоздями и шурупами, так что добраться до него еще надо было суметь.

Уже вечером, когда начало смеркаться, на полуторке приехал первый пацан, Мишка Картуз. Это он так просил себя называть. На машину прицепили какие-то левые номера, перегрузили ящики с метизами и пулемет, и потихоньку поехали на Каменный мост. Часов в десять грузовик заглох у обочины и водитель полез под капот разбираться, почему эта железяка не хочет ехать.

Минут через десять возле них остановился мотоцикл ОРУД и целый старшина долго проверял документы и путевые листы, смотрел под капот, а потом даже залез в кузов, но, запутавшись ногами в распустившейся бухте проволоки, полез назад. Ни Сидора, ни Матвея он не заметил.

Еще через двадцать минут возле кремлевской стены кто-то попытался зажечь фонарик, который трижды загорался и тут же тух. Наверное, контакт был плохой. Пулемет лег на подпорки в ожидании. Сидор передернул затвор, еле дотащив тугую железяку до щелчка, и вдруг понял, что у него вспотели ладони. Он вытер их о полы бушлата, потом еще раз, так как они снова намокли. А потом уже было некогда.

Тяжелый ЗИС плавно повернул на мост и не спеша поехал. Разгоняться не было никакой нужды — пока наберешь скорость, и тормозить уже надо. Расстояние становилось всё меньше и меньше, а Сидор как завороженный смотрел на приближающиеся фары. Наконец, не выдержал Матвей и почти крикнул ему в ухо: «Чего ждешь? Давай же!». Он поправил ствол и нажал на спусковой крючок.

Он увидел, как первая пуля попадает в толстенное лобовое стекло, которое сначала пошло змеистыми трещинами, а потом рассыпалось, сразу после второго попадания. Третья пуля попала в водителя, а через какие-то мгновения следующим попаданием разнесло в клочья сидевшего рядом с ним охранника, после этого прилетело и в пассажира. А потом время закрутилось с обычной скоростью, и он отпустил спусковой крючок. Боец Сидор стрельбу закончил. Цель поражена.

Хотелось выпрыгнуть из кузова, подойти к врагу и все же плюнуть на его труп, но он понимал, что времени в обрез, сейчас тут будет очень людно. Оказалось, думал так не только Сидор. Не успел он крикнуть Матвею: «Ходу!», как машина, дернувшись, рванула с места и полетела со всей возможной скоростью по Большой Якиманке, да так, что чуть не проехала нужный поворот. В Первом Спасоналивковском полуторка загорелась, чему сильно поспособствовали две бутылки смеси бензина с гудроном. Пока они дошли до Большой Полянки, сзади уже пылал неслабый огонь и кто-то кричал в темноте, чтобы звонили пожарным.

«Эмка» простояла в ожидании несколько часов, и второй добровольный помощник, Костя Леший, дал по газам как только они сели внутрь.

***

Сидор пришел домой уже под утро. Устал как собака. Думать, стало ли ему легче, не хотелось. Наверное, нет. Ведь смерть врага — просто смерть. И жизни ничьей не вернула. Просто он сделал то, что должен был.

И что дальше делать, думать не было никакого желания. Здесь его уже ничего не держало. Что ему эта квартира и сундук с деньгами? Надо собираться и ехать. Вон, адрес есть, а границу всегда перейти можно, главное, знать у кого спросить, как.

Разделся и полез мыться в ванную. В горячей воде наконец-то отпустило. Сидор даже задремал, буквально на минутку, но успел увидеть прекрасный сон.

Откуда-то появились лица таких дорогих ему людей, которых он потерял за свою жизнь. Сначала они кружили кучей, похожей на развешанные на стене фотографии, а потом разделились и пошли одно за другим, улыбаясь Сидору и радуясь, что встретились наконец.

Трифон.

Григорий.

Батя.

Матушка.

И Софико, его любовь, шагнула к нему и протянула руку.