Терпеливо, как щебень бьют,Терпеливо, как смерти ждут,Терпеливо, как вести зреют,Терпеливо, как месть лелеют...
Марина Цветаева
…если же убийца выйдет за предел города убежища, в который он убежал, и найдет его мститель за кровь вне пределов города убежища его, и убьет убийцу сего мститель за кровь, то не будет на нём вины кровопролития…
Чис 35:26-27
Месть — это удовлетворение чувства чести, как бы извращенно, преступно или болезненно это чувство подчас ни проявлялось.
Йохан Хёйзинга
Погоня продолжалась уже третий день. Всё шло как-то странно: вроде бы и беглец был неместный и, судя по всему, не очень опытный, а преследователи всё никак не могли к нему приблизиться. Он постоянно шел в трех-четырех часах впереди и сделать с этим ничего не получалось.
***
А невезение началось еще раньше. Их собаки, все три, за неделю до этого подохли от чумки. Потом выяснилось, что кто-то утащил капкан, совсем новый. А в довершение ко всему в винчестере перекосило патрон и жирный тетерев, лениво взмахнув крыльями, улетел, шмякнув на прощание прямо перед Сидором здоровенную блямбу помета. Отец только хмыкнул и ничего не сказал. Ружье было совсем новеньким, месяца не прошло, как привезли.
Но всё это меркло перед тем, что ждало их дома. Там была беда. Нет, не беда. Там весь мир обвалился в один миг. Всё кончилось, когда Сидор, забежавший вперед отца, остановился перед дверью. Та почему-то была распахнута настежь и в дверном проеме торчала мамкина левая нога с высоко задранной юбкой. По белому колену ползла жирная мясная муха.
Сколько времени прошло, пока его, застывшего столбом на пороге, отбросил в сторону отец, он не знал.
— Не смотри, я сам, — скупо сказал он.
Батя прошел в дом, держа наперевес винтовку. Дверь он за собой тихо прикрыл и Сидор стоял на крыльце, не в силах сдвинуться с места. Ему всё вспоминалась противная муха, по-хозяйски ползущая по мамке. Думать о чем-то другом не получалось, проклятая гадина всё стояла перед глазами. Он готов был потерять все капканы, какие только есть, и пусть тетерева гадят ему прямо на голову, лишь бы этого не было. Мамка, матушка моя, что же ты так?
Скрипнули петли, и отец вывел его из оцепенения:
— Иди, поможешь, — отрешенно сказал он.
Сидор зашел и огляделся. Вещи разбросаны, сундук просто выпотрошен. Мама уже не лежала на полу: отец перенес ее на кровать и прикрыл чем-то, теперь она была маленьким неподвижным холмиком. Сидор, один раз глянув на нее, отвернулся, дернув ворот рубахи.
— Не стой, давай, собирай по-быстрому, дня на три-четыре, — голос отца был какой-то деревянный, почти на него и не похожий. — Надо выйти засветло, у этого, — он на секунду замолчал, и Сидор сразу понял, кого он имел в виду, — почти пол дня в запасе было.
— А ма..., — Сидор так и не смог назвать лежащий на кровати холмик мамой и просто повернул голову в ту сторону, но не до конца, чтобы не видеть этого.
— Вернемся, потом всё. Давай, не стой, собирайся!
А дальше всё было как во сне. Он ходил и пихал в мешок необходимое в пути. Раз сказано — дня три-четыре — бери на неделю, не промахнешься. Сидор вытащил рюкзаки на крыльцо, прикрыл дверь, засунув в проушины веточку, чтобы не открылась. Отец вернулся через несколько минут, быстро, почти бегом. Взял свой вещмешок, подтянул лямку.
— Вон там он, тварь, таился, ждал, пока мы уйдем, — кивнул он на заросли кустарника. — С вечера лежал, гад. Просёк, что собак нет. Но это ничего, догоним, никуда он не денется, — тут батя снова посмотрел на кусты. — Пойдем! — и, не глядя на Сидора, двинулся на запад.
Поспевать за отцом было трудно: тот шагал широко, ничуть не сомневаясь в том, куда идти. Да беглец и не скрывался особо: ломился напролом как стадо лосей. Его приметы попадались то и дело: сломанные ветки, примятая трава, даже кучка дерьма, возле которой лежали пара листьев лопуха и окурок самокрутки.
Папаня молчал, а Сидор, если и хотел бы, вряд ли смог бы болтать, он и так уже пыхтел из последних сил. Наконец, он остановился возле небольшого пригорка.
— Всё, скоро стемнеет. Надо отдохнуть, завтра продолжим.
***
Несмотря на усталость, спал Сидор плохо. Стоило закрыть глаза, и тут же появлялась проклятая муха и по-хозяйски терла лапки, усевшись на белом мамкином колене. Батя, судя по звукам, тоже ворочался с боку на бок.
Утром они наскоро перекусили и, едва начло светать, двинулись в путь. Знакомые места кончились. Вроде ничего нового, но они немного замедлились, проведя в поисках переправы через ручей немало, как показалось Сидору, времени. Нормального брода так и не нашлось, и отец перетащил его на другой берег на закорках. Впрочем, судя по всему, беглец здесь тоже застрял надолго и даже сушился возле костра. Значит, какое-то время они опять выиграли.
Ближе к полудню отец, понимающе посмотрев на него, коротко махнул рукой:
— Стой, привал. — таким тоном он обычно говорил, когда приходилось делать что-то ему не очень приятное.
Сидор тут же упал лицом вперед. Сил не осталось и последнее время он шел на одном упорстве, не желая признаться, что идти не может. Папка стащил с него рюкзак, винчестер и перевернул на спину,
— Бать, я сейчас, немного совсем отдохну и пойдем. Прости, что так...
— Не говори ничего. Тебе трудно, я понимаю, — голос его потеплел и он, помолчав, продолжил: — Но и этому тоже нелегко. Скоро, не сегодня, так завтра, догоним его всё равно. Никуда он не денется от нас. Давай, сапоги стащу, пусть ноги отдохнут.
Батя не только сапоги с него снял, но и кое-какое барахло себе в рюкзак переложил. А Сидору вдруг стало тоскливо. Весь день от бесконечного бега причина их блужданий по оврагам и перелескам была где-то далеко, а сейчас он вдруг вспомнил тот холмик на кровати, в который превратилась его мама, и глаза предательски защипало. Попытка подавить совсем не мужское поведение привела только к тому, что, повернувшись на бок, Сидор разрыдался, размазывая слезы по щекам и время от времени подвывая. Отец не стал награждать его обычным подзатыльником, не больным, но очень обидным, что он всегда делал, когда поведение сына казалось ему неправильным, а только поднял его и, обняв, прижал к себе.
— Всё, отрыдал? — спросил папаня, когда плач затих. — Воды попей, только немного, и пойдем, — тут его голос дрогнул, он заглянул сыну в глаза и мягко добавил. -. Некогда нам, понимаешь?
Сидор кивнул и начал обуваться. Он и сам понимал, что пора.
***
Мелкие следы беглеца попадались то и дело. Он шел по лесу как по проспекту. Какой из себя этот проспект, Сидор не знал. Это отец говорил ему, когда замечал ленивое стремление пройти прямо там, где надо бы обойти. Но они и сами перли напрямую. Ничего, что ветки хлещут по лицу и дергают за одежду. Ссадины заживут, вещи подлатать потом можно. Главное, что ружье цело, и патроны с картечью в промасленном мешочке надежно спрятаны в рюкзак. Надо будет — он их вытащит вмиг, за этим дело не станет.
Винчестер отец подарил ему на день рождения. Оказалось, что приходится он на двадцать четвертое сентября, на мученика Исидора. До этого ни про какие дни рождения Сидор не слышал ничего, это вот сейчас так повернулось почему-то. Рождество праздновали, Крещение, Пасху, Троицу, а такого праздника не было. Про Исидора мамка сказала, правда, от чего он мучился, не знала. Но, видать, сильно страдал, раз имя в святцах осталось.
Про ружье она тогда ничего не сказала, хотя видно было, что тратами недовольна. Мама всегда так смешно поджимала губы, когда ей казалось, что цена завышена. Но в этот раз только вздохнула и потрепала за волосы Сидора, прикипевшего к своему богатству.
Отец объяснил ему, что это специальная модель с укороченным стволом, но двадцать два с хвостиком вершка всё равно были для него великоваты. В конце концов он приловчился. Конечно, из винчестера можно и медведя завалить, но на такого зверя они еще не ходили. Да и незачем пока, есть на что охотиться.
На стоянку беглеца они наткнулись под вечер, когда начало смеркаться. Судя по еще не остывшей земле, ходу до сволочи оставалось часа три, самое большое — четыре. А потому они наподдали и шли почти до темноты. Костер запалили малюсенький, лишь бы не замерзнуть.
А утром чуть только небо начало сереть, они вновь побежали. И ближе к полудню удача наконец встала на их сторону. Судя по следам, беглец провалился в овражек, долго из него выбирался, а потом начал заметно прихрамывать. А скоро следы вывели на берег речушки, по которому гад и пошел дальше. А отец остановился, посмотрел по сторонам и повернул направо, в лес:
— Эта речка тут петлю делает, — ответил он на немой вопрос сына. — Сейчас срежем и выйдем ему наперерез. Подождем даже немного его.
У Сидора будто сил прибавилось. Он уже не плелся, задыхаясь, вслед за отцом, а временами даже почти обгонял его. Ну ладно, не обгонял, но вровень шел, это точно. Вот вдалеке вроде как блеснула полоска воды между деревьев и он, засмотревшись, споткнулся и рухнул в кусты. Папаня оглянулся, не сбавляя хода и вдруг, взмахнув руками, упал вперед и исчез.
Сидор подбежал к тому месту, где только что был отец и заметил проломленный его телом край старой волчьей ямы. Разбрасывая ветки, он расширил отверстие и увидел папку, лежащего на дне. А из живота у него торчал огрызок воткнутого в землю кола.
— Я сейчас... погоди, спущусь, — Сидор начал примеряться, как он будет слезать. Вроде недалеко он видел подходящее дерево. Срубить его — дело пары минут.
— Брось..., — резко сказал отец, — не до меня... иди... заканчивай наше... дело..., — он тяжело дышал, было видно, что каждое слово дается ему с трудом. — Сможешь?
Неуверенно переминаясь с ноги на ногу, Сидор молча смотрел на отца, то сжимая, то разжимая ремень винчестера. Спустя какое-то время, не отводя взгляда от бати, он кивнул, тихо добавив, скорее для себя: — Смогу...
— Не оплошай... это надо... доводить до конца... иди...
Сидор постоял еще мгновение, оглянулся на деревце, которое собирался рубить, на топорик, лежащий чуть в стороне. Потом выдохнул и, не оборачиваясь, побежал к берегу, до которого оставалось всего сотни три шагов.
Место для засады нашлось быстро: упавшее дерево как по заказу легло в нескольких шагах от еле заметной тропинки. И отойти в случае промаха можно было просто — в ближайший кустарник. Да только про неудачу Сидор думать не стал. Надо будет отца вытаскивать, тащить на волокушах. Тяжело придется, но он сможет. Разве своих можно бросить? Или связать плотик и сплавиться вниз по течению. Рано или поздно наткнешься на жилье, а там помогут. Вот только сначала закончить то, ради чего они сюда пришли. Папаня прав: месть надо завершить. Рано или поздно, но довести до конца. Тогда своим в могиле будет легче лежать. Спокойнее.
Беглеца он услышал издалека. Тот и вправду не таился. Видать, погони не ожидал, а просто старался побыстрее добраться до жилья. Здоровый, гад. Пары вершков до трех аршин не хватает. То-то они так долго догнать его не могли — у него один шаг как у Сидора два. Рожа щетиной заросла, вся в царапинах. Правую ногу бережет, видать, сильно его приложило. На плече винтовка, скорее всего, берданка. Возле шеи торчат нитки от порванного свитера: Сидор видел их на ветке сегодня утром. Поправил лямки рюкзака. Ему бы подтянуть их, вишь, болтается вещмешок на спине. Видно, что ничего он в ходьбе по тайге не понимает, прёт только за счет дурной силы.
Беглец подошел ближе и стало заметно, как он устал: лоб весь в поту, дышит тяжело. Пожалуй, он бы и сам скоро лег. Да только Сидор такой возможности ему давать не собирался. Подпустив гада шагов на десять, он поднялся из-за дерева и направил ствол чужаку в брюхо. Как часто повторял отец, с таким калибром можно особо не целиться.
— Ты что, малец? — удивленно спросил беглец, останавливаясь и начиная стаскивать с плеча винтовку. Точно, берданка. — Тебя разве не учили, что в посторонних оружие направлять без нужды не надо?
— Руки вверх подними, — сказал Сидор и щелкнул личинкой, освобождая затвор. Только сейчас он подумал, что подготовиться к стрельбе надо было раньше, а не ждать до последнего момента. Был бы рядом батя, точно бы наградил подзатыльником. — Ты три дня назад... мамку мою..., — голос его предательски дрогнул, но секундную слабину он тут же смог унять.
Глаза беглеца расширились, это Сидор ясно видел. Вспомнил, гад. Но страх постарался скрыть, ощерился щербатой ухмылкой.
— Да ты что, пацан, обознался ты, — убийца сделал маленький почти незаметный шажок вперед, и вдруг бросился прямо на Сидора, стаскивая с плеча берданку.
Палец сам довел спусковой крючок до конца, а левая рука дернула цевье, выбрасывая гильзу. Впрочем, второй раз стрелять не пришлось. Гад лежал на спине, прижимая руки к тому, что еще пару секунд назад было его животом и выл тонким заячьим голосом. Он повернулся на бок, прижав ноги к животу, но это ему не помогло, вой только усилился. Сидор подошел поближе и в нос ему шибануло смесью пороха, крови и кишок. Он заглянул чужаку в глаза:
— Это тебе за мамку, тварь! Понял? — голос сорвался, но он снова крикнул: — За мамку мою! За мам..., — тут он начал рыдать, но взгляд от лица убийцы не отрывал.
А потом беглец просто перестал дышать.
Сидор вытер рукавом щеки, поднял из травы гильзу, засунул в карман, и побежал назад к отцу. Тот лежал в той же позе и даже не убрал с лица упавшие сверху листья. Дышал он прерывисто и часто.
— Па, слушай, всё, я сделал всё, — скороговоркой выпалил Сидор. — Сейчас, погоди, я спущусь, придумаем, как вытащить тебя. Наверное, плотик надо...
— Точно... всё?.. — прохрипел отец. Голос его с дна ямы был еле слышен.
— Да, па, точно, с первого выстрела положил. Такой здоровый лоб... Сейчас, я вырублю, вот топорик...
— Молодец... сынок..., — снова прохрипел папаня и затих.
Сидор вернулся быстро, через пару минут — что там рубить это деревце, разговор один. Опустил толстый конец в яму, проверил, что держится на месте, не подвинется под нагрузкой. И только после этого полез вниз. Яма была глубокой, аршина три. Он бы точно из нее не выбрался без помощи.
— Батя, я сейчас, — торопливо проговорил Сидор. Он больше для себя это сказал, отец вряд ли его слышал, наверное, от боли сомлел. — Вот, веревка у меня, я тебе под мышки просуну и вытащу... А потом плотик свяжу, это ж плевое дело, я и бревна подходящие видел... Доберемся до людей, там фершала позовут, он поможет...
Он старался не смотреть на кол, торчащий из левой половины живота отца. Поднял его правую руку и подивился ее странной гибкости. Потом перевел взгляд на лицо и застыл на месте: папаня так и лежал с открытыми немигающими глазами, зрачки в которых были такие широкие, что невозможно понять, какого же они цвета. Бросив руку, безвольно упавшую с глухим стуком, Сидор пощупал на отцовой шее жилу, в которой всегда билась кровь. Сейчас она была пустая и тихая, и он сразу же прислонил ухо к груди, но и там не услышал ни биения сердца, ни дыхания. Не веря себе, он опять вернулся к шее, а потом снова к груди, где тщетно пытался услышать сердце, но результат оставался прежним.
Слезы лились ручьями по щекам, но он даже не пытался их вытирать. Так и сидел, обхватив папкину руку. И только когда слезы кончились, он осторожно закрыл ему глаза.
Но отца, даже его тело, надо было доставать из этой ямы. Сидор уже не думал, что будет делать дальше, главное — вытащить его сейчас на поверхность.
Он всё же продел веревку, как и хотел, отцу подмышки, завязал сзади морским узлом, как учил батя, вылез наверх и потащил за конец. Никакого движения. Слишком тяжело для него. Сидор слез в яму и облегчил тело как только смог, даже сапоги снял и выбросил наверх. Потащил веревку снова — и опять без результата.
Он возился, наверное, час, или больше, пока не остался совсем без сил. Солнце клонилось к закату. Что же, придется заночевать здесь, а завтра что-то придумается. Может, прокопать топориком ложбинку по краю ямы, чтобы стена получилась более пологой и так будет легче вытащить отца?
Сидор встал и обошел яму. Здесь слишком близко кусты, не выйдет. Тут дерево, наверное, корней куча, долго придется рубить. Разве что вот здесь, от реки? Он прорубил квадрат, снял дерн и оттащил в сторону. Потом еще. И еще. Работа шла медленно. Ничего, отдохнет и с утра пойдет быстрее.
— Малец, ты тут откуда? — услышал он голос у себя за спиной. Схватив винчестер, вскочил на ноги. Личинку он не защелкивал и теперь был готов к стрельбе мгновенно.
— Стой на месте! Ты где? — крикнул он, не видя обладателя голоса.
— Ты потише, я здесь, — спокойно произнес, выходя из-за дерева с берданкой в руках, пожилой уже мужичок, лет пятидесяти, наверное. Ствол винтовки был направлен в землю. — Это ты стрелял? Заплутал тут? Убери ружье-то, пальнёшь еще.
— Я стрелял, — буркнул Сидор, опуская ствол. — Ничего я не заблудился. У меня... батя там..., — кивнул он на яму.
Мужичок подошел, посмотрел вниз, охнул, сдернул с головы валенку и торопливо перекрестился.
— Как же... Вот беда-то… Эх..., — махнул он рукой. — Достать сил не хватило? — он оглянулся на Сидора, схватился за конец веревки и потащил, упираясь в землю широко расставленными ногами.
***
Сидор подбежал, схватил за конец веревки. Он понимал, что больше держится, чем тянет, но хоть так поучаствовать... не стоять в стороне...
Прошло совсем немного времени и над краем показалась голова, безвольно поникшая – так она никогда у живого отца никогда не выглядела. Следом показались плечи… Сидор бросил конец, подбежал к яме и потянул тело за одежду. Ещё рывок и вот папка лежит перед ним: сморщенный, щуплый, сразу ставший маленьким. Старым. Землистая кожа, черные, враз истончившиеся губы, застывшие в нелепом оскале, нос, вдруг вытянувшийся и заострившийся. Будто кто-то не совсем умело сделал похожую на отца куклу. Но несмотря на это, он опустился на колени и, согнув ему в локте руку, положил ее на грудь, да так и замер, не в силах оторваться.
Нежданный помощник подошел, тяжело дыша, посмотрел, еще раз перекрестился, пробормотав молитву.
— А я ведь знаю твоего отца, — с узнаванием сказал он. — Видел, в Даниловке. Вы же там живете?
— На хуторе... рядом..., — хмуро уточнил Сидор. Про дом разговаривать не хотелось совсем. Он был благодарен за помощь, но самым его заветным желанием в этот миг было, чтобы его сейчас кто-нибудь разбудил и всё кончилось.
— Тебя зовут как, парень? — спросил мужичок.
— Сидором кличут, — нехотя ответил он, почти буркнул. Поднял глаза, рассмотрел наконец-то помощника. Низкорослый, пониже бати на полголовы, наверное. Волосы рыжеватые, залысина чуть не до макушки, нос картошкой, зато борода густая, красивая, хоть и всклокоченная сейчас. И глаза - синие как васильки. И взгляд добрый. Усы не прокуренные, значит, не смолит.
— Ну а я — дядька Федор, значит, — будто не замечая невежливого ответа, представился мужичок. — Смотри, такое дело: до деревни нашей, до Осиповки, верст семь выйдет, по бездорожью, на волокуше тяжко будет батю твоего тащить...
— Я думал плот связать, — влез в рассуждения охотника Сидор.
— Плот — дело хорошее, годное, но у меня есть что получше, — Федор снял только что надетый колпак и почесал затылок. — Вы же излучину срезали? Я там видел следы ваши. Вот туда и потащим, там у меня лодочка стоит, Втроем не войдем, конечно, за два раза переедем... Ну да ладно. Ты давай, не зевай, наруби пока веток на волокушу...
— Там, на берегу, еще покойник лежит, — вновь перебил его Сидор.
— Как… «ещё»?.. – опешил дядька Федор, смотря на мальчишку неотрывно, широко распахнутыми глазами. – Откуда? – неверяще уточнил он.
— Это я его... Мы... с батей... за ним гнались..., — тут голос мальчика дрогнул, и он, почти плача, выпалил: — Он мамку мою...
— Варнак, что ли? — спросил охотник. — Пойдем-ка, глянем. Показывай, куда.
Сначала Сидор почти побежал, так, что спутник еле поспевал за ним, но чем ближе они приближались к месту расправы, тем медленнее становился его шаг. В какой-то момент он оглянулся. Дядька Федор как раз запахивал поплотнее шабур, поправляя полы под ремнем.
— Не робей, паря, — подбадривающе сказал он, — я же с тобой, ничего нам не станется.
Мертвец никуда не делся, лежал точно так, как и был оставлен. когда они подошли поближе, в траве юркнула прочь от тела какая-то мелкая зверушка.
— Вот этот, — зачем-то показал на покойника пальцем Сидор, будто тут было из кого выбирать.
— Эка ты его..., — протянул дядька Федор, переворачивая труп чужака на спину. Тот уже начал застывать и его ноги разогнулись не до конца. — С такого калибра... Кого хошь остановит..., — уважительно добавил он. — Сейчас глянем, что за птица, — и он ловко распорол появившимся будто из ниоткуда ножом остатки рубахи у покойника. — Ну точно, варнак, глянь.
Сидор заглянул из-за плеча охотника. На груди убийцы был нарисован бородач в арестантской робе, держащий в закованных руках икону с богоматерью. Над головой у портрета было красивым почерком написано «Александровскiй централъ», а под иконой — «Иркутскъ» и цифры 189. После девятки наверняка было еще что-то, чтобы обозначить год, но на ее месте сейчас кровавым пятном сидел след от картечины.
К горлу вдруг подступил противный комок, рот наполнился слюной, и Сидор едва успел отвернуться в сторону, как его шумно вывернуло. Он вытер рукавом набежавшие слезы, как его снова вырвало, слизью и желчью.
— Это ничего, паря, — участливо похлопал его по спине охотник. — Не переживай, с первого разу завсегда так. Человек всё ж, хоть и варнак. Ты водички попей, рот прополощи, оно пройдет.
Пока Сидор полоскал рот, дядька Федор по-хозяйски распотрошил вещмешок покойника. Ничего там ценного не оказалось, кроме полутора десятка патронов к берданке калибром четыре с половиной линии. Хмыкнув, он прибрал их себе, пробормотав, что сгодятся порох выковырять. Сама винтовка была настолько потасканной, что стрелять из нее мог только безумец и она ни на что не годилась.
— Ваши? — спросил охотник, выкладывая на землю с десяток шкурок.
— Может, и наши, — с безразличием ответил Сидор. — Белки... наверное, нет. У нас их не осталось, батя продал все недавно. Не знаю, — махнул он рукой. — Хотите, забирайте.
— Ну что, пойдем, наверное, на ночь устраиваться надо, — сказал дядька Федор, поднимаясь. — Да и батю твоего негоже бросать одного.
— А этот?.. — кивнул Сидор на покойника.
— Да пускай лежит, вон, муравьи уже к нему дорогу протоптали, — показал охотник на парочку здоровенных рыжих, спокойно проползавших по лицу трупа. — Через неделю одни косточки останутся. Варнак, что с ним возиться? Жил как дерьмо, так и смерть ему, значит, такая же. Заслужил. Ты, паря, про него не думай. Свое дело ты сделал, за своих отплатил. Молодец. Лет тебе сколько хоть?
— Месяц назад десять исполнилось, — ответил Сидор.
— Уже взрослый, не пропадешь, — с уважением кивнул дядька Федор. — А родня есть?
— Нету никого, — напоминание о том, что он остался совсем один, в миг вогнало его в тоску, как тогда, на привале, когда он горевал о мамке. Только слезы на этот раз удалось удержать. Негоже перед чужими как девка нюни распускать.
— Расскажешь, что стряслось у вас? — спросил дядька Федор после того, как они у костра поужинали вскладчину. — Ты в себе не держи, легче будет… Ох, что я говорю, как оно… для такого как ты, легче может стать?
***
Утром, чуть свет потащили батино тело к лодке. Нет, сначала, конечно, костер затушили, потом в четыре руки разметали ветки над волчьей ямой. Волок в основном дядька Федор: посмотрев как Сидор тужится, отогнал его, навесив на него вещи. Оно, по большому счету было Сидору в тягость - силенок тащить еле хватало Но дошли. Дорогу, которую они с отцом пробежали накануне за час, ну, может, с небольшим хвостиком, сейчас еле-еле за почти четыре преодолели. С двумя привалами.
Покойника Сидор не боялся, хотя до того рядом с мертвыми не спал. Но это же батя, родной человек. Да и что его опасаться? Сколько раз отец говорил ему: мертвых бояться не следует, все беды от живых, за ними глаз да глаз нужен. Вот и проспал всю ночь у костра. То ли от усталости, то ли от переживаний — снов не видел никаких. Никто ему не являлся, как в сказках, ничего не говорил, и тайн не рассказывал. Видать, все секреты ему папка с мамкой при жизни поведали. А те, что не открыли, до тех теперь дела никому нет.
Дядька Федор лодочку спрятал умело, хоть вроде и спешил на выстрел. Не знаючи, что она есть, и не догадаться, где она. Лодочка показалась ему маленькой, почти игрушечной. Охотник свои вещи выложил на берегу и теперь уже суденышко оказалось намного больше. Они с Сидором уложили папку в лодочку, места хватило. И отец поместился, и хозяин лодки втиснулся. А потом без лишних разговоров поплыл не спеша против течения.
А мальчик остался ждать. Аж выть хотелось, такая тоска подступала, пока он сидел под лиственницей и волей-неволей перебирал в памяти последние дни. Всё в подробностях, будто от того, насколько тщательно он все вспомнит, что-то зависело. Так и время пролетело. Уже за полдень охотник вернулся за ним. Вдвоем они быстро прошли те семь, или сколько там было до той Осиповки, верст. Сидор греб с охотой, ему хотелось, чтобы весь этот путь поскорее кончился.
Оказалось, что в деревне уже всё готово для того, чтобы отвезти отца домой. Дядька Федор распорядился. Он же и вызвался довезти Сидора до места. Подвода, две лошади — основная и подменная. Обе каурые, низкорослые, аршина два в холке. С двумя, конечно, побыстрее будет. И гроб сколотил кто-то, простой, из некрашеных досок, но отца туда уложили, насыпав для мягкости опилок и прикрыв холстиной. А крышку наживили на три гвоздя, чтобы не сползала.
Так они и поехали: гроб посередине, по бокам мешки с овсом для лошадок и всякой снедью для них, а впереди - они с дядькой Федором.
***
Ехать — не идти. До дома они добрались за неполных два дня. Когда проезжали Даниловку, дядька Федор нашел старосту и сообщил о несчастье. Тот только кивнул и сказал, что скоро будет.
Сидор стоял перед крыльцом и боялся зайти. Понятное дело, что не было никого за эти дни: вон и веточка, которую он воткнул между проушинами, торчит на месте, как и оставили. И следов чужих нет. А заходить боязно. Дядька Федор подтолкнул его, совсем неласково.
— Не стой, иди. Заканчивай. Кроме тебя — некому.
Он поднялся по ступенькам, разглядывая их, будто видел впервые. Одна, вторая, третья. Вот и конец. Вытащил веточку, бросил под ноги, не глядя. И открыл дверь настежь. В нос сразу ударил тяжелый дух мертвого тела. Дядька Федор будто ждал, когда первым зайдет хозяин, прошел за Сидором, начал открывать окна, вытаскивая совсем недавно поставленные зимние рамы. Дышать стало немного легче.
Во дворе послушался шум подъезжающей телеги, разговор. Зашел староста, Тимофей. Сидор встречался с ним нечасто, видел издалека. Привез с собой двух баб и столяра — деда Кондрата. Все начали хлопотать, события закрутились с бешеной скоростью. Сидор то приносил воду, то что-то куда-то таскал и подавал.
Матушку обрядили быстро и теперь она лежала в праздничном платье и красивом платке с кружевами рядом с батей, которого тоже одели в новую рубаху. Сидор постоял возле родителей, подошел к мамке, подержал ее за руку, потом вернулся к отцу. И понял, что сейчас опять разревется. Пошел, выпил кружку студеной воды, которую сам же только недавно принес, и вышел наружу.
А там дядька Федор как раз отвел старосту в сторонку и о чем-то шушукался с ним. Дядька Тимофей поначалу не соглашался, даже начал размахивать руками. А потом что-то сказал и они вдвоем посмотрели на Сидора. И староста его позвал.
— Ты у нас без родни остался, сирота, стало быть, — без обиняков начал он. — Община, понятное дело, тебя не бросит. С голоду не помрешь, в лаптях, как новоселы, ходить не будешь. Но вот Федор Архипович, — кивнул он на охотника, — имеет другое предложение.
— Переезжай ко мне, Сидор, — отчего-то замявшись, сказал дядька Федор. — Мои дети выросли, мы с женой вдвоем остались... Будешь с нами..., — и он снова принялся крутить в руках валенку.
— Да, согласен, — помолчав для порядку, ответил Сидор и протянул руку, чтобы скрепить договор. — С вами, так с вами. — про такое он хоть и думал, но мысли эти от себя гнал: кто он этому человеку?
С дядькой Федором они за это время про многое говорили. Вроде про мелочи всякие: про то, как они с отцом охотились, да как по хозяйству мамке помогал, а кто родители и откуда пошли. А только сейчас до Сидора дошло, что он про себя очень многое рассказал. Почитай, что всё. Даже про то, как научился читать в пять лет, но писал с ошибками — никак не мог запомнить, где писать букву «ять» и норовил вставить вместо нее такое простое и понятное «Е». Хотя стишок со словами знал.
Значит, получается, не просто так Федор Архипович беседы вёл. А Сидор, невежа, только сейчас его отчество и узнал. И с женой успел обсудить, значит, пока папку отвозил. Про всё подумал. Только что сторонней семье надо от него? Добро? Богатства у них и не было. Помощь по хозяйству? Так вроде и не старые, не калечные какие. Дядька Федор похвалился, что на охоту ходит ради забавы больше, чтобы дома штаны не просиживать. Значит, жить у них есть на что.
А с другой стороны, не понравится — можно и назад вернуться. Это староста сказал, а Федор Архипыч подтвердил. Не в рабство продают.
К вечеру приехал священник, дом сразу пропах ладаном и горелым лампадным маслом. Всю ночь у гробов читали псалтырь и сидевший рядом Сидор долго пытался не уснуть от однообразного бубнежа: вставал, пил воду, умывался, но под утро усталость взяла своё и он чуть не упал, когда его сморило в один миг. Ему стало стыдно за свою слабость и он долго корил себя за то, что не смог удержаться на этой последней вахте рядом с родителями.
Утром оба гроба буднично погрузили на телегу и отвезли на кладбище Сидор мужественно вытерпел всё, что там происходило. То, что родителей он больше не увидит, в голове не укладывалось. Все эти действия: гробы, чтение псалтыри, вырытая в земле здоровенная яма, пугающая своей пустотой, чужие люди, подходившие к нему и что-то говорившие — это происходило будто не с ним. Сидор так и отстоял, как во сне. Плакать даже не хотелось.
А когда землю поровняли над могилой аккуратным холмиком и они остались с дядькой Федором вдвоем — вот тут и навалилось. Будто на плечи легли оба эти гроба, в которых заколотили мамку с батей, и вся земля, набросанная сверху. Стало так тяжко, что на миг перехватило дыхание. Архипыч как почувствовал, обнял его, прижал к себе. Будто тяжесть на себя взгромоздил.
И они пошли к Сидору домой. Что тут идти, три с половиной версты. Вот и прошагали неспешно, молча. Начали собираться. Какие-то вещи он откладывал в сторону, для раздачи бедным, как положено по обычаю. Да кроме своих, все и убрал. Дядька Федор молча забрал из кучи назад отцовы вещи, буркнув, что нечего разбрасываться, на вырост пойдет. Последней лежала батина бескозырка с кокардой и надписью на ленте «Гвардейскiй экипажъ». До этого он ее видел всего пару раз, про службу отец рассказывать не хотел никогда. Посмотрел, покрутил в руках, и оставил себе. На память. И мамкины бусы, красные с синим, в которых она была такая красивая — положил в бескозырку и завернул в холстину.
И только потом, будто вспомнив, полез на чердак и достал из тайника брезентовый просмоленный мешок со шкурками. Принес, и не открывая, отдал Архипычу. Тот только заглянул и отложил в сторону, кивнув. И уж напоследок Сидор достал из подпола заваленный до того всякой мелочью горшочек, а в нем — завернутые в кусок красного с горохами ситца деньги. Сколько там, он не знал, да и считать не хотелось. Отдельно лежал сверточек из вощеной бумаги с монетами.
Дядька Федор приподнял край ситцевой обертки и отодвинул сверток назад, к Сидору.
— Забери, — сказал как отрезал. — Это твои деньги, я их трогать не буду. И ты без нужды не трать. Пригодятся еще.
— Так я на житье, — тихо сказал Сидор. Ему даже обидно немного стало, что от его взноса в общую казну отказались не глядя.
— Хозяйство нам вести есть на что, — как маленькому, начал объяснять дядька Федор. — И лишку будет еще. А случись с нами чего, и останешься ты без штанов. Так что забирай. — он подтолкнул деньги еще ближе к Сидору. — На всё нужен один хозяин, а на это особенно. Даже по дружбе, если начнут все вместе владеть, то и денег не останется, и дружбе конец. Запомни это навсегда. Я тебя не жмотничать учу, упаси господь. Скупым быть хуже некуда. Но всякая вещь должна иметь хозяина. Тогда и порядок будет. Понял?
— Понял, — кивнул Сидор, и спрятал сверток в свои вещи.
Вдруг вокруг всё стало таким красивым и разноцветным, даже в ушах зазвучала музыка, как он слышал на ярмарке, только намного лучше. На миг ему показалось, нет, он был в этом уверен, что всё это уже случалось с ним раньше. Точно так же они сидели с Архипычем и он объяснял ему, что надо делать с деньгами.
Сидор встал, желая получше увидеть, какое всё стало, но мир вдруг взорвался веселыми брызгами и наступила темнота.