За последние несколько лет стало очевидно: фронтмен группы «Ленинград» Сергей Шнуров окончательно утвердился в сознании поколения 2000-х в той ролевой модели, которую для поколения 1970-х олицетворял Владимир Высоцкий.
Параллель кажется неожиданной только на первый взгляд; удивляться в действительности следовало бы тому, как много между этими певцами родственного. Грубый, хрипящий голос; вызывающее поведение; запредельная энергетика и харизматичность; всеобщее, всенародное – от прачки до парторга – обожание; едкая социальная сатира; при отсутствии явно выраженного политического протеста – хорошо считываемая не то чтобы даже оппозиционность, скорее внесистемность, которая в стране интеллектуальных проституток и кастратов начинает казаться глотком свежего воздуха.
Между тем констатировать эти бросающиеся в глаза чисто внешние черты сходства стоит лишь для того, чтобы под ними отчетливее проступили глубинные различия. Именно потому, что функционально, типологически Шнуров так сильно походит на Высоцкого, мы можем лучше осознать, как мощно изменилась наша жизнь и наш язык за прошедшие полвека.
Поэтика Высоцкого уже изучена достаточно хорошо. Многие исследователи писали о том, что главным ее отличительным признаком является широкое использование разнообразных речевых масок. (Собственно, эта характерная особенность была четко отрефлексирована еще самим поэтом, который не раз со смехом говорил, что ему приходит множество писем с просьбой уточнить, в какой именно тюрьме он сидел, в каком полку служил, на какой подводной лодке плавал и т. п.) Одним из ключевых механизмов, позволявших добиться нужного эффекта, было у Высоцкого насыщение поэтического языка терминологической лексикой, жаргонизмами, арготизмами и просторечиями: «из дому убег», «бесновались матросы на вантах», «чегой-то говорил», «из гаражу я прибежу», «а кажется, стабилизатор поет», «чуду-юду я и так победю», «наматываю мили на кардан», «востру бритву наточу», «тогда в нас было пятьсот на рыло», «дичи всякой – нету ей», «мы говорим не штормы, а шторма», «я вам мозги не пудрю», – примеры можно множить и множить.
Тексты Шнурова решительно избегают такой стилистической разноплановости. Строго говоря, нащупанная автором после многих лет творческих поисков (и полностью оправдывающая себя в коммерческом смысле) текстопорождающая модель предельно проста: 1) берется то или иное вертящееся в данный момент у публики на языке слово или словосочетание; 2) к нему подбирается матерное (или сниженное, грубое, вульгарное, непристойное) созвучие; 3) образовавшаяся связка распространяется за счет нескольких более или менее случайных рифм, которые позволяют заполнить три-четыре куплета. Так возникают «ехай – на…уй», «на лабутенах – нах» (рифма для глаза), «зож – пиздёж», «серенада – хулинада», «из фейсбука – сука», «размера – хера», «патриотка – чётко» и т. п. – вплоть до кусающего собственный хвост «по… ень – е…ень». Характерно, что эти ядерные созвучия (или их части), как правило, выносятся в названия песен, не давая возможности усомниться в том, с чего все начиналось.
Важно отметить: дело не только в том, что по сравнению с Высоцким у Шнурова градус экспрессии повышается за счет замены просторечной лексики лексикой обсцененной. Гораздо важнее то, что поэтическая речь утрачивает свою сказовую функцию (характерная черта сказа – формирование образа рассказчика, не тождественного автору, стилистика речи которого не совпадает с современной литературной нормой) и – за счет бесконечного нагнетания созвучий – начинает восприниматься как семантически пустая оболочка. Отсюда делаются возможными каламбуры, основанные именно на обыгрывании формы слова, осознании ее несовпадения со значением, а точнее, амбивалентности ему. Звонкие матизмы, таким образом, из речевой характеристики лирического героя превращаются в звуки языка, становятся его материей, плотью.
На примере шнуровского автометаописания хорошо видно, что сам он эту особенность своей поэтики понимает адекватно, хотя и непоследовательно. Ср. разбор песни «Дорожная»: «Здесь ошарашивает просторечие „ехай“. В нем происходит раскрытие героя. Он оказывается зощенским обывателем. Простым и от этого сложным. Переполненным избыточной простотой. „Ехай на…уй“ – добивает слушателя. Это звучит как заклинание. Русская абракадабра на все случаи жизни…» Заметно, что первая часть этого самообследования пародирует (вольно или невольно) некий усредненно-бессмысленный литературоведческий дискурс, а вторая, про заклинание, отсылает к истинной сути дела.
Подводя итог, можно сказать: сравнение таких очевидно похожих Высоцкого и Шнурова недвусмысленно показывает, что мы потеряли и что приобрели за прошедшие 50 лет. Из наших главных песен ушел живой, пусть и косноязычный человек, а покинутые им слова стали вызванивать какую-то похабную белиберду.