Чем занять себя в Риге

Нам как-то доводилось писать о том, что с поездкой в Ригу у русского человека традиционно связывались не самые приятные ощущения. Ради восстановления справедливости скажем и об ощущениях приятных. Они тоже были.

В 1865 году Н.А. Некрасов опубликовал в «Современнике» цикл сатир «О погоде», много рассказывавший об истязаниях кнутом и сам ставший впоследствии бичом школьной программы. В этом произведении мы встречаем следующие строки:

Эти стихи останавливают на себе внимание. Скрытое в них противо-со-поставление бриллиантов и рижских дев, поддерживаемое в восприятии своеобразной перестановкой глагольных сказуемых (логичнее, казалось бы, «бриллианты блестят» и «девы глядят» соответственно), приводит к тому, что негативно окрашенные семы подделки, искусственности, фальши захватывают обе сталкивающиеся части. Получается, что поддельны не только бриллианты, хотя прямо об этом у Некрасова ничего не сказано, но и румянец дев, хотя о нем прямо сказано противоположное. Дело в том, что упомянутая нами рокировка приводит еще и к неожиданной катахрезе «блестеть румянцем», в результате чего сама, так сказать, идея румянца наделяется не заложенными в ней изначально оттенками ненатуральности, украшательства; «румянец» при более пристальном рассмотрении оказывается «румянами».

Прочную опору для этих умозрительных выводов мы находим именно в Риге, из которой прибыли наши девушки.

Вот что говорится в статье М.С. Альтмана «Топонимика Достоевского»: «О Лизах и рижанках следует, впрочем, сказать особо. Только что упомянутая нами проститутка Лиза из „Записок из подполья"… и Луиза Ивановна в „Преступлении и наказании", содержательница дома терпимости, наделены одним и тем же именем. Случайно ли это? Нет, Достоевский следует здесь принятому тогда, да и позже, в литературе условному наименованию женщин легкого поведения. Так, в рассказе Вс. Крестовского „Погибшее, но милое созданье"… молодые людя кутят в ресторане „вместе с Бертами, Армаисами, Луизами“. Указанием, что проститутка Лиза из Риги, Достоевский отдал дань не только условной антропонимике, принятой в литературе, но и условной топонимике. <…> В рассказе Тургенева „История лейтенанта Ергунова“ Ергунову, увлекшемуся девицей легкого поведения из Риги, „не раз приходило в голову, что офицеру или дворянину не следовало бы знаться с особами вроде рижской уроженки“. Заметим, что для такой „репутации“ тогдашняя Рига представляла достаточно оснований, и еще в 1885 г. Н.С. Лесков писал, что Рига „по своей развращенности занимает первое место в Европе и представляет главный женский рынок в российских пределах“».

Итак, некрасовские «девы из Риги» с их румянцем только притворяются неподдельными, как мы и почувствовали из самого строя стихов.

В заключение упомянем еще одну интересную деталь. Судьба вновь прибывших в Петербург жриц любви складывается в «О погоде» трагично: подвыпившие франты зовут их кататься, отвозят на загородное кладбище и там бросают (дело происходит зимой). Описана эта жестокая сцена следующими словами: «…Ветер злился, гудел и стонал, / Франты песню удалую пели, / Кучер громко подтягивал ей, / Кони, фыркая, вихрем летели, / Злой мороз пробирал до костей. / Прискакали в открытое поле. / – Да куда же везете вы нас? / Мы одеты легко… мудрено ли / Простудиться? – „Приедем сейчас! / Ну, потрогивай! Живо, дружище!“ / Снова скачут! Могилы вокруг, / Монументы… „Да это кладбище“, – / Шепчет Саша Матильде – и вдруг / Сани набок! Упали девицы… / Повернули назад господа, / И умчали их кони, как птицы».

Здесь, конечно, явно просвечивает аллюзия на известный балладный сюжет о женихе-мертвеце, знакомый нам в первую очередь по текстам В.А. Жуковского «Людмила» и «Светлана». Вот соответствующее место из «Людмилы»: «…Что же, что в очах Людмилы? / Камней ряд, кресты, могилы, / И среди них божий храм. / Конь несется по гробам; / Стены звонкий вторят топот; /Ив траве чуть слышный шепот, / Как усопших тихий глас… / Вот денница занялась. / Что же чудится Людмиле?.. / К свежей конь примчась могиле / Бух в нее и с седоком. / Вдруг – глухой подземный гром; / Страшно доски затрещали; / Кости в кости застучали; / Пыль взвилася; обруч хлоп; / Тихо, тихо вскрылся гроб…»

Но знаете, что самое интересное? Самое интересное – это место, куда жених-мертвец везет свою даму сердца. Он везет ее домой. А где его дом? Вот тут: «Близ Наревы дом мой тесный». А где эта Нарева? Вот где: «Там, в Литве, краю чужом: / Хладен, тих, уединенный, / Свежим дерном покровенный; / Саван, крест, и шесть досок. / Едем, едем, путь далек». Итак, Нарева – Литва – до Риги рукой подать. Кажется, наши дамы легкого поведения вернулись обратно домой.