Мерцание гирлянд на ёлке бросало причудливые блики на стены комнаты, но даже эти волшебные огоньки не могли разогнать тоску, сковавшую моё сердце. Я поправила серебристую ленту на подарках под ёлкой — всё было идеально, как и должно быть в канун Нового года. Но внутри царила пустота.
Пальцы коснулись ёлочного шара с нарисованными снежинками. В памяти всплыли образы, от которых защемило в груди: добродушное, морщинистое лицо Элиаса, который принял меня, незнакомую, как родную дочь; открытая улыбка Томаса, всегда готового прийти на помощь; взгляд Ариона — такой глубокий, полный заботы и чего-то большего, чего я тогда не решалась назвать.
Я машинально потянулась к кружке с горячим шоколадом, вдохнула аромат корицы и вдруг замерла. Этот запах напоминал мне кухню таверны, где Элиас готовил свой фирменный глинтвейн, а Томас подбрасывал дрова в печь. Запах здесь казался каким-то… плоским, лишённым души. В таверне всё пахло иначе — теплее, уютнее, будто хранило в себе частичку домашнего очага.
Город за окном сверкал огнями, люди спешили с покупками, дети катались с горок. Всё как обычно. Я подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. В голове крутилась одна мысль: никакое новое платье, никакой изысканный ужин не заменят мне тех простых радостей, что дарила таверна. Там каждый день был наполнен смыслом, теплом человеческих сердец. А здесь… здесь всё казалось декорацией.
«Неужели всё это было лишь сном?» — подумала я, глядя на отражение в оконном стекле. Но нет, я помнила каждую деталь: скрип деревянных половиц, тепло печи, смех за столиками, заботливый взгляд Элиаса, дружеское похлопывание Томаса по плечу, трепет, который охватывал меня всякий раз, когда я вспоминала Ариона.
Стрелки часов медленно ползли к полуночи. Я сидела в кресле у ёлки, укутавшись в плед, и смотрела на мерцающие огоньки. В телевизоре гремела праздничная музыка, но я её почти не слышала.
— С Новым годом, Людмила, — прошептала я в пустоту комнаты. — Пусть он будет лучше предыдущего…
Но в глубине души я знала: моё счастье осталось там, в другом мире. И единственное, чего я по-настоящему хочу в этом новом году, — увидеть их снова. Услышать голос Элиаса, почувствовать дружеское похлопывание Томаса по плечу, встретить взгляд Ариона…
— Пусть моё желание сбудется, — прошептала я, когда куранты начали отбивать полночь. — Увидеть их снова…
Голова отяжелела, веки сомкнулись. Я не заметила, как уснула прямо в кресле.
И тогда пришёл сон — яркий, живой, настоящий.
Я лежала на чём-то мягком и тёплом. Открыв глаза, увидела деревянный потолок с балками, знакомый до боли. Таверна!
Вокруг стояли они — мои дорогие друзья. Элиас склонился надо мной с заботливой улыбкой:
— Ну наконец-то, девочка моя. Мы так ждали, когда ты очнёшься. Таверна почти восстановлена — ты бы видела, как люди объединились! Каждый принёс что-то своё: кто-то доски, кто-то еду, дети цветы посадили у входа. Это настоящее чудо, Людмила. И всё ради тебя.
Томас стоял чуть поодаль, смущённо переминаясь с ноги на ногу:
— Я… я рад, что ты с нами, Людмила. Ты стала для меня настоящим другом. Без тебя всё не то.
Арион подошёл ближе, взял мою руку в свои ладони. Его глаза светились теплом и чем-то ещё — тем, что раньше я боялась назвать любовью:
— Ты — сердце этой таверны, Людмила. И моё сердце тоже принадлежит тебе. Мы сделаем всё, чтобы ты была счастлива. Обещаю.
Во сне я улыбнулась — широко, искренне, впервые за долгое время по-настоящему счастливой. Тепло разливалось по телу, окутывало меня, как мягкий плед. Где-то вдалеке слышался стук молотков, смех рабочих, детский гомон. Таверна жила, возрождалась — и я была её частью.
Пробуждение пришло неожиданно. Я всё ещё сидела в кресле у новогодней ёлки, плед сполз на пол. Гирлянды мерцали, как и прежде, но теперь в них появилось что-то волшебное.
Я поднялась, подошла к окну.
— Спасибо за этот сон, — тихо сказала я, улыбаясь отражению в стекле. — Он дал мне надежду. Я вернусь к ним. Обязательно вернусь.
Где-то далеко, в другом мире, таверна «Одинокое сердце» мягко светилась в сумерках, словно отвечая мне: «Ждём тебя, Людмила. Всегда ждём».