Уют любой ценой.

КРУЗ

Я тащу гору одеял в гостиную Куинн, когда слышу ее смех — громкий, искренний, тот, от которого всегда хочется смеяться и мне. В моей лучшей подруге есть что-то успокаивающее, особенно когда нужно забыть о том, что мир, кажется, вот-вот сорвется с оси, что в последнее время случается часто.

— Уют любой ценой, — объявляю я, бросая кучу одеял на диван, прежде чем драматично рухнуть. Мягкие подушки поглощают меня, и я издаю удовлетворенный вздох. — Вот единственный способ провести рождественские каникулы.

Куинн закатывает глаза, но улыбается мне, уже потянувшись к бутылке вина.

— Честно говоря, я боялась, что ты предложишь что-то безумное, типа похода в горы.

— За кого ты меня принимаешь? — ахаю я, прижимая одеяло к груди в притворном ужасе. — В поход? В декабре? Я тебя умоляю. Это ты могла бы предложить.

Кронк, ее собака, лает с заднего двора, будто знает, что мы обсуждаем его любимое занятие.

— Ладно, справедливо, — говорит она, разливая вино. — Просто я не доверяю твоей семье не выдать какую-нибудь спонтанную гениальную идею, типа катания на коньках в полночь или рождественского забега на 5 км, из которого ты потом будешь умолять меня тебя спасти.

— Ты не ошибаешься, — отвечаю я с ухмылкой. — Хотя катание на коньках в полночь звучит как-то волшебно.

— Звучит как-то холодно, — парирует она, протягивая мне бокал. — Одеяла, вино и закуски — единственные правильные ответы. Плюс, ты заслужила отдых.

— Заслужила, — соглашаюсь я, хватая подушку, чтобы драматично обнять. — Мое выживание было актом божественного вмешательства. Экзаменационная неделя была полем битвы, и я еле выбралась живой.

— Я почти уверена, что единственное божественное вмешательство, которое ты испытала, — это твои запасы кофеина, — острит она, усмехаясь и затыкая пробку обратно в бутылку. — Я видела те селфи, что ты мне присылала. Ты выглядела как безумный гремлин.

— Как модный безумный гремлин, — поправляю я, указывая на нее пальцем. — Тот комплект со свитером и леггинсами был бесподобен, и ты это знаешь.

Куинн фыркает.

— Если под «бесподобен» ты подразумеваешь «в одном шаге от полного хаоса из-за пролитого кофе», то конечно.

— Вау, — говорю я, изображая предательство на лице. — А я-то думала, мы лучшие подруги. Моя ошибка.

Смех у нее дразнящий, пока она протягивает мне бокал.

— Мы и есть. Поэтому моя работа — держать тебя в узде.

Я отпиваю из бокала, закатывая глаза в ее сторону.

Ее муж, Джек, в другой комнате, заботится об их малышке. Сиенне едва исполнилось 20 месяцев, но она — маленький сгусток хаотичной энергии и солнечного света.

Я смотрю, как лицо Куинн смягчается, когда она бросает взгляд в сторону игровой комнаты.

Иногда мне кажется, что я тоже могла бы хотеть этого, и трудно не мечтать о будущем, в котором я мама.

Также трудно не представлять малыша с иссиня-черными волосами и ледяными голубыми глазами, когда мои мысли уходят в эту конкретную мечту, и это заставляет меня желать, чтобы кто-нибудь встряхнул меня, пока мой мозг не застучал внутри черепа.

— Она самый милый ребенок, но готова поспорить, ты вымотана, — говорю я, закидывая ноги на журнальный столик, намеренно игнорируя свои предательские, почти бредовые мысли. — Бегать за ней целый день? Я бы отключилась к 8 вечера.

Куинн фыркает.

— Ага. Но Джек потрясающий. Он так много берет на себя, и, честно говоря, с ним все так легко.

— Конечно, — говорю я, бросая на нее взгляд притворного раздражения. Джек идеально подходит Куинн во всех отношениях, и если спросить ее, он просто идеален.

И честно? Не могу сказать, что он когда-либо давал мне повод думать иначе.

Прежде чем Куинн успевает ответить, в комнату входит Сиенна, ее крошечные ручонки вцепились в рубашку Джека, который подхватывает ее на руки. Она хихикает и извивается в его объятиях, потянувшись к Куинн с широкой невинной улыбкой.

— Ма-ма! — голосок Сиенны звенит сладко, когда она тянется к маме. Она такая же милая, когда повторяет каждое ругательство, произнесенное при ней, а это чаще всего случается, когда рядом дядя Эзра и... блин, черт, твою мать, почему я не могу пройти трех секунд, чтобы не думать о нем?

Джек усмехается, наклоняясь, чтобы поцеловать Куинн в щеку, а Куинн обнимает и целует Сиенну на ночь.

— Спокойной ночи, Сиенна! — машу я, пока Джек несет ее к лестнице.

Меня поражает то, как Джек умудряется балансировать между ролями отца, мужа и при этом так, так легко быть тем человеком, который нужен Куинн.

Он смотрит на нее так, будто она — причина, по которой он дышит.

Это одновременно так успокаивает — знать, что у моей лучшей подруги есть кто-то, кто обожает ее так сильно, и немного вызывает зависть, главным образом потому, что единственный человек, с которым я когда-либо хотела таких отношений, просто невозможен. Но, черт возьми, то, как они подходят друг другу, — это нечто особенное.

— Эзра — такая заноза в заднице, — ворчу я, мое настроение портится, когда я падаю обратно на подушки. Я не хочу думать о том, почему мои мысли сразу переходят к нему каждый раз, когда я думаю о слове «отношения», потому что это, очевидно, то, чего у меня с ним никогда не будет. Или то, на что, по-моему, он вообще способен с кем-либо.

От одной этой мысли меня мутит, стоит только представить, каково было бы видеть его где-нибудь в городе с той, кого он по-настоящему любит. С той, перед кем он чувствует себя достаточно комфортно, чтобы раскрыться. С той, которую он не видит необходимости держать в тайне.

С кем-то, кто не я.

Куинн усмехается, явно готовая к этому разговору. Она знает, что я чувствую на самом деле, чего я действительно хочу под всеми моими многочисленными жалобами.

— Он всегда заноза. Что он на этот раз сделал?

— Уф, чего он только не сделал? — стону я, драматично жестикулируя бокалом с вином. — Сначала он задал классу этот абсурдный групповой проект, будто они экстрасенсы, способные из ниоткуда выдать глубокий анализ. Потом заставил меня задержаться, чтобы проверить работы — снова. Такое чувство, будто он даже не пытается больше придумывать причину. Он просто говорит: «О, Круз, у тебя так хорошо получается», — и сваливает на меня половину стопки.

Все это было недели назад, и мы обе знаем, что ни то, ни другое не является причиной, по которой я сейчас из-за него на взводе.

Кого я обманываю? Я всегда из-за него на взводе.

Куинн приподнимает бровь.

— Он сказал, что у тебя хорошо получается? Подозрительно похоже на комплимент.

В животе все переворачивается, когда я думаю обо всех других вещах, в которых он говорил, что у меня хорошо получается, но я не углубляюсь.

— Даже не начинай, — предупреждаю я, указывая на нее бокалом. — Вот так он тебя и заманивает. Сделает комплимент, а потом бац! Ты уже три часа проверяешь работы, пока он критикует твою «методологию».

Она смеется, отпивая вино.

— Может, ему просто нравится, когда ты рядом.

— Ага, конечно, — бормочу я, немного раздраженно. — Если под «нравится, когда ты рядом» ты подразумеваешь «наслаждается, глядя, как я страдаю».

Куинн откидывается назад, выглядя чересчур довольной.

— Значит, ты хочешь сказать... Эзра — твой заклятый враг и твой самый большой фанат?

— Именно, — говорю я, указывая на нее. — Наконец-то кто-то понимает... Стоп, что?

Она ухмыляется.

— Рада помочь.

Мы обе начинаем смеяться так сильно, что едва можем дышать, вино заставляет все казаться легче, будто весь мир смягчился по краям. Каждая мелочь нас заводит — незаконченные фразы, преувеличенные жесты, то, как Куинн чуть не опрокидывается, потянувшись за бокалом. В конце концов, Джек заходит проверить нас, прислоняясь к дверному косяку с этим своим бесстрастным лицом. Но я замечаю это — легкий тик в уголке рта, то, как его взгляд задерживается на нашем нелепом состоянии. Он определенно старается не смеяться над тем, насколько абсурдными мы стали.

Он убеждается, что нам удобно, поправляя подушки за нашими спинами с таким терпением, которое ясно дает понять, что он привык иметь дело с хаосом, хотя, наверное, не с тем, который включает двух пьяных в хлам идиоток, развалившихся на его диване.

— Вам еще что-нибудь нужно? — спрашивает он, его голос все еще мягок, даже когда я вижу, что ему не терпится вернуться к работе, которую он оставил в кабинете.

— Может, просто продолжать подавать вино? — предлагает Куинн с ухмылкой, протягивая бокал, словно королева, издающая указ.

Джек приподнимает бровь, явно не впечатленный.

— Как насчет сырной тарелки с фруктами и крекерами, чтобы впитать часть алкоголя, и вы двое не чувствовали себя отвратительно завтра утром?

Мы стонем, вяло протестуя, что мы в порядке, но он все равно исчезает на кухне и возвращается через несколько минут с подносом, как какой-то ответственный взрослый.

И, конечно, мы съедаем каждую крошку.

В конце концов, Джек помогает нам обеим подняться, его твердые руки удерживают нас от падения, когда ноги грозят подкоситься. Он совершенно невозмутим — это просто то, что он делает, входя в роль заботливого опекуна так естественно. Никакого раздражения, никаких подколок, только тихое терпение.

Я слегка опираюсь на него, пока мы шаркаем к спальне, мое тело чувствует себя легким, почти невесомым, будто я плыву, а не иду. Вино гудит в венах, делая все туманным и теплым.

Я сильно моргаю, мир слегка покачивается, и внезапно в голову вклинивается мысль, неожиданная и незваная.

Хотелось бы мне иметь кого-то, кто был бы так же уверен, кто появлялся бы, оставался и делал бы любовь ощущением легкости, а не мимолетности.

Но каждый раз, когда я пытаюсь добиться чего-то настоящего, я получаю мужчин, которые хотят только поверхностного. Быструю интрижку. Что-то случайное, что захватывает в моменте, но оставляет чувство пустоты, когда заканчивается.

Может, это все, чего я когда-либо действительно хотела.

Но... я не знаю. В последнее время кажется, что чего-то не хватает, будто я перерастаю ту версию себя, которую всегда устраивало все случайное.

Прежде чем я успеваю полностью осознать эту мысль, Куинн наклоняется и чмокает меня в лоб небрежным, полным нежности поцелуем, пока Джек укладывает нас обеих в их кровать. Мои конечности тяжелы, мысли плывут, но я успеваю заметить последнее, что мне нужно увидеть, прежде чем сон заберет меня — Джек убирает волосы Куинн за ухо, нежно целует ее, будто это инстинкт, будто он не мог бы не сделать этого, даже если б попытался.

Он смотрит на нее с нежностью, для которой у меня нет слов, и на мгновение его обручальное кольцо поблескивает в тусклом свете, приковывая мой взгляд, как тихое обещание.

Что-то внутри меня сжимается.

Да... я бы не отказалась от такого.

— Спокойной ночи, Круз, — бормочет Куинн, ее голос уже уплывает в сон.

Я позволяю темноте забрать меня, мысли путаются, сердце чувствует себя одновременно полным и пустым.