Керамический снеговик на стойке сверлит меня своими глазами-бусинками. Жуткий до усрачки, и у меня дикое желание подцепить его лапой, смахнуть на край и столкнуть вниз, как кошка.

Я всегда ненавидел это время года.

В нем есть что-то удушающее — эта показная радость, пустые обещания новых начинаний, за которые все так цепляются.

Это не про меня.

В следующем году я буду таким же несчастным мудаком, как и в этом, и во все остальные.

Уверен, это во многом связано с моим детством, вернее, с его отсутствием. Детство подразумевает, что был какой-то этап развития до того, как мне пришлось стать взрослым — Жан Пиаже был бы горько разочарован отсутствием у меня надлежащих когнитивных этапов.

Но Круз это любит.

Это время года, то есть. Не то, что я несчастный мудак.

Хотя, может, она любит и это.

По крайней мере, раньше я так думал.

Она любит снег, огни, гребаную мяту во всем.

Я бы никогда не признался, но это часть того, что я люблю в ней — как легко она с головой погружается в то, что делает ее счастливой. Это то, с чем я лично не могу соприкоснуться. То, чему я завидую, и, полагаю, в каком-то смысле я живу чужой жизнью через ее радость.

Я также завидую вниманию и обожанию, которое она дарит всему, что не является мной, включая неодушевленные предметы.

Да, я ревную к гребаным леденцам. Раньше я был ее любимой вещью, которую можно сосать и облизывать.

Но, конечно, я все испортил, как и все остальное.

В это время в прошлом году мы едва нащупывали почву в наших отношениях, но я уже влюбился сильно и быстро. Даже тогда мне было трудно сдерживаться рядом с ней.

Прошел уже год с тех пор, как закончилась последняя заварушка с «Ассамблеей» — с тех пор, как Стю сорвался в пропасть, похитив Куинн, чтобы вырезать чип, который нам так отчаянно был нужен, прямо из ее руки.

У нас был план, безопасный способ удалить его — что-то медицинское, визит в больницу под каким-нибудь другим предлогом — но ему было плевать.

Он был так же невменяем, как и ее отец, который вообще его туда поставил. Я не сомневаюсь, что он бы убил ее, если бы я не подоспел вовремя.

Она и Джек до сих пор понятия не имеют, что я был замешан.

Круз тоже. Большую часть этого времени я пытался убедить себя, что смогу перестать думать о ней, одновременно планируя следующие шаги.

Я не могу, очевидно.

Особенно когда она все еще ходит по кампусу, будто не владеет каждой моей мыслью.

Мы трахались месяцами — чуть больше шести.

Я помню каждую деталь о ней. Каждый раз, когда она закатывала глаза, каждую впадинку и изгиб ее тела, каждый саркастичный комментарий, каждый звук, который она когда-либо издавала для меня, каждое прикосновение, которое, как она думает, я забыл.

Я никогда не смог бы забыть ее или что-то о ней, даже когда она отдалялась. Сначала медленно — растягивая наши встречи, встречаясь с другими, притворяясь, что все это не имеет значения.

Я-то знаю правду.

Но она милая.

Будто она вообще могла бы от меня уйти.

Я не заслуживаю ее, но это не значит, что я позволю кому-то другому ее получить.

Я сделал так, чтобы она была моим ассистентом в этом учебном году. Это была всего лишь одна ошибка из многих, что я совершил с прошлого ноября. Когда она узнала об этом где-то в июне, она попыталась вести себя профессионально.

Это было началом конца того минимума, который я мог ей дать.

То, что она встречается с другими мужчинами, меня не беспокоит.

Во всяком случае, я так себе говорю.

Не то чтобы она с кем-то из них спала. Я знаю, потому что слежу за ней.

Потому что я позаботился о том, чтобы до всех них дошло, что она моя. Слухи распространяются быстро, особенно в таком месте. Шепотки, косые взгляды, то, как некоторые парни напрягаются, когда видят, что я смотрю — все это доказательство того, что они знают.

Она моя. Она просто не осознает. Пока нет. Но осознает.

К тому же, это необходимо для ее безопасности — знать, что она делает и с кем она. Люди недооценивают, как быстро все может пойти наперекосяк и как легко опасность проникает в те места, которые ты не догадываешься проверить. Особенно в Хэллоу-Ридж. Я просто слежу, чтобы этого не случилось.

Я бы солгал, если бы сказал, что мне это не нравится. Власть знать что-то раньше, чем она. Тихое предвкушение. Удовлетворение от того, что держу ее именно там, где ей и положено быть.

Я следую за ней, когда она думает, что одна, держась достаточно далеко, чтобы слиться с окружением. Она никогда не замечает, даже не оглядывается через плечо. Это почти разочаровывает.

Почти.

Я сидел в кофейнях, притворяясь, что работаю, пока она смеялась с каким-то парнем, который был куда менее интересным, чем она давала понять. Я видел, как он наклонялся слишком близко, как ее улыбка едва достигала глаз.

Мне требовалась вся выдержка, чтобы держаться на расстоянии, но держаться на расстоянии — это, к сожалению, то, что я освоил в совершенстве.

Я сидел в машине у ее общежития часами, глядя на ее окно, просто чтобы убедиться, что она никого не привела. Иногда свет горел допоздна, ее силуэт двигался за занавеской. Иногда я ловил моменты, как она ходит по комнате, разговаривает по телефону, потягивается на кровати. Одна, как и должно быть.

Хотя эта мысль не совсем правильна. Я не думаю, что она должна быть одна, скорее она должна быть со мной, но мы к этому придем.

Я взломал ее календарь — ничего серьезного, просто чтобы знать, когда у нее планы. Полезно знать, где она будет, еще до того, как она туда попадет.

Ее сообщения? Это проще, чем вы думаете — дублировать уведомления на свое устройство. Простой трюк, на самом деле. Мера предосторожности.

Хотя я читаю не все сообщения.

Даже я знаю, как устанавливать границы.

Ну, я говорю себе, что знаю. И иногда этого достаточно.

Если бы она знала, на что я пошел… куда я за ней следовал, что я делал, чтобы убедиться, что она остается именно там, где должна быть… но она не знает. В этом и суть. Она не может знать.

Дело не в контроле; дело в том, чтобы знать, что она в безопасности. Дело в защите того, что мое. В знании того, что она моя, даже если она еще не признает этого. Даже если она сопротивляется, спорит, сверлит меня огненным взглядом и проклинает мое имя в своем прекрасном уме.

Все это привело меня сюда, потому что я устал наблюдать из тени последние шесть месяцев. Устал от того, что она притворяется, будто меня не существует, кроме тех моментов, когда она мне позволяет. Устал играть в игру, на которую я никогда не соглашался.

Я у дома ее типа репетитора, но на деле — черт знает кого, какого-то идиота, который не заслуживает дышать с ней одним воздухом, не то что смотреть на нее так, как я видел, он на нее смотрит. Будто она принадлежит ему. Будто у него есть право сидеть близко, смешить ее, прикасаться к ней.

Он отрубился в соседней комнате, под наркотой, раздет до боксеров и понятия не имеет, что его ночь приняла унизительный оборот. Бедный ублюдок даже не вспомнит, что случилось, просто что проснулся в постели один, сбитый с толку, раздетый.

Отлично.

Поделом ему за то, что думал, будто у него может быть хоть какая-то часть ее, даже та маленькая часть, которую она ему позволяет.

Уложить его в кровать и раздеть было почти невыносимо. Все в этом заставляло мою кожу гореть, мышцы сводило судорогой, будто я готовился к драке. У меня не было такого тесного телесного контакта ни с кем, кроме Круз, уже чертовски давно.

Ее руки — единственные руки, которые я когда-либо позволял на своем теле, единственные, от которых меня не воротит. Единственные, которых я жажду. С ней все наоборот. Я хочу прикасаться к ней. Мне нужно. Хочу, чтобы она прикасалась ко мне так, будто это серьезно, будто она знает, что я единственный, кто может о ней позаботиться.

За мою нелюбовь к прикосновениям, скорее всего, можно благодарить моего отца. То, что я никогда не распоряжался своим телом, — с этим мне, уверен, придется разбираться в терапии в будущем. Если я когда-нибудь до нее доберусь.

Даже когда я просто затаскивал его в кровать, то, как его липкая от пота кожа скользила по моим рукам, заставило желчь подступить к горлу, как кислота, выжигая изнутри.

Мне повезло, что я вообще смог это провернуть. Я мог бы попросить кого-то другого о помощи, но нет никого, кому я мог бы доверить Круз. Никто другой не понимает, что она для меня значит. Никто другой не знает точно, на что я ради нее пойду.

И мы все знаем, что случилось в прошлый раз, когда я доверил кому-то тех, кого люблю.

Я знаю, что это извращенно.

Но я не мог остановиться.

Мне нужно отвадить ее от других мужчин. Мне нужно, чтобы она поняла, каково это, когда она игнорирует меня, когда слишком легко смеется с кем-то другим, когда ведет себя так, будто свободна делать все, что захочет.

Я хочу дать ей попробовать ее собственное лекарство. Я хочу зажечь в ней что-то, что заставит ее реагировать, перестать притворяться, что я не значу для нее того же, что она значит для меня. Интересно, что она почувствует, если подумает, что я трахался с кем-то другим? С кем-то не ею. Почувствует ли она это в животе, в груди, в том, как ее руки сжимаются в кулаки по бокам? Будет ли она кипеть от злости, как я?

Почувствует ли она ту же кипящую ярость, что и я, когда вижу ее с кем-то, кроме меня?

Больше всего я просто хочу увидеть ее реакцию, увидеть, как потемнеют ее глаза, услышать, как перехватит ее дыхание, когда она поймет, что я здесь и на что это похоже — что я, по-видимому, натворил.

Хотя я бы никогда не трахнул никого, кроме нее. Даже мысль об этом не перевариваю. Не могу представить, что захочу кого-то другого.

Она взбесится.

Ее так легко разозлить. Почти слишком легко.

И, Боже, я люблю это.

Мой член твердеет в штанах от мысли о ее реакции, и теперь мне остается только ждать.

Круз

Ветер пробивает мое пальто насквозь, пока я поднимаюсь по обледенелому тротуару, проклиная себя за то, что не поехала на машине. Но прогулка прочищает голову, а сегодня вечером мне это необходимо.

Каникулы на Рождество начинаются через несколько дней, а я все еще думаю только об Эзре.

Я только о нем, блять, и могу думать.

Прошел уже год с тех пор, как я впервые оказалась в его постели, и полгода с тех пор, как была в ней в последний раз — 187 дней, если уж быть точной.

Я должна была уже забыть. Не должна все еще чувствовать этот клубок разочарования, этой тоски, скручивающийся внутри каждый раз, когда его имя приходит на ум.

Но я помню, как впервые увидела его в доме Джека в ночь, когда мы заселяли Куинн, как его присутствие заполнило комнату без малейших усилий с его стороны. Как он весь состоял из острых линий и ленивой уверенности, легкая усмешка трогала его губы, несмотря на обстоятельства.

Я встречала много мужчин, которые считали себя очаровательными. Эзра таким был на самом деле. И он даже не старался.

Может, поэтому я сначала так упорно пыталась его игнорировать.

И уж точно поэтому не могла отвести взгляд, когда наконец взглянула на него в первый раз.

Та первая ночь случилась слишком легко, слишком быстро. Разговор, перешедший во что-то другое, выпивка, превратившаяся в вызов, от которого я была слишком упряма, чтобы отказаться. И Эзра, который должен был быть под запретом, который должен был быть плохим решением, о котором я даже не должна была думать — но я думала.

Снова и снова.

Это должна была быть одна ночь. Никаких обязательств, никаких привязанностей, ничего, во что можно впутаться.

Но потом была еще одна ночь. И еще. И вдруг прошло полгода, а я все еще лежала в его постели, все еще тянулась к нему в темноте, все еще притворялась, что не позволяю ему разрушить для себя всех остальных.

А теперь прошло полгода с тех пор, как я позволила себе быть с ним, с тех пор, как заставила себя уйти, прежде чем он смог бы оттолкнуть меня первым.

Полгода притворства, что мне все равно.

Полгода притворства, что это все еще не больно.

Полгода, а я все еще не могу перестать думать о нем.

Не знаю, что заставляло меня возвращаться с самого начала. Быть с Эзрой казалось не более чем случайными встречами, приправленными загадочными разговорами и долгими паузами.

А потом он провернул тот трюк, обеспечив, чтобы я стала его ассистенткой в следующем году.

Может говорить что угодно, что не имел к этому отношения. Я не глупая; я знаю, он сделал это, чтобы держать меня рядом. Но это дало мне больше причин, чем что-либо еще, прекратить то, что у нас было.

Я должна злиться.

Я злюсь, в теории.

Но я также не могу выкинуть его из головы.

Ни его руки, ни его голос, ни то, как он смотрит на меня, будто решает головоломку, понятную только ему.

Никто из парней, с которыми я пыталась встречаться после него, даже близко не стоял. Ни сексуально, ни интеллектуально, ни просто своим присутствием.

Не то чтобы у меня был хоть какой-то сексуальный интерес к кому-то, кроме него, с того самого первого дня.

Не то чтобы многие мужчины вообще проявляли ко мне интерес после первых нескольких свиданий. Я начинаю думать, что со мной что-то не так.

Хэллоу-Ридж всегда умеет все усложнять. У всех есть секреты, и, кажется, сам город знает, что я скрываю.

Что мы скрывали.

Но быть чьим-то грязным маленьким секретом никогда не было моим идеальным типом отношений. И даже несмотря на то, что когда-то я была готова принимать любые крохи, которые он мне давал, я всегда в глубине души знала, что заслуживаю большего.

Лучшего.

Кого-то, кто с гордостью скажет миру, что я принадлежу ему.

Кого-то, кто дал бы мне гораздо больше, чем он мог предложить.

Но, боже. Мне так хотелось, чтобы этим человеком был он.

Я отгоняю эту мысль, сворачивая на дорожку к апартаментам. Мой «репетитор» ждет внутри, наверное, сидит за кухонным столом с книгами, делая вид, что мы собираемся хоть что-то сделать.

Не знаю, зачем я вообще утруждаюсь. Не то чтобы из этого что-то выйдет, но по крайней мере это отвлекает меня от Эзры.

Хотя я бы не отказалась, чтобы кто-то вытрахал из меня всю дурь, вытеснив каждую мысль о нем из головы, хотя бы на несколько минут.

Я подхожу к двери и стучу, наполовину надеясь, что никто не откроет.

Дверь распахивается, и вот он.

Не мой «репетитор», а гребаный Эзра.

Стоит в одних боксерах.

Волосы взлохмачены, глаза темные и нечитаемые, и мое сердце делает эту дурацкую штуку, когда переворачивается, хотя я знаю, что должна злиться. Я всегда так чувствую себя рядом с ним, и мне хочется ударить себя по лицу.

Я видела его таким миллион раз, но только когда это было для меня.

И видеть его таким вне этих рамок? Ну, это заставляет меня чувствовать то, на что я не имею права, особенно потому что я пришла сюда с той же целью.

Я не могу дышать — буквально не могу вдохнуть и полвздоха, потому что сердце застряло в горле, перекрывая воздух.

Почему он здесь?

Где его одежда?!

— Какого черта ты здесь делаешь? — требую я ответа, мое тело застыло от удивления.

Эзра непринужденно прислоняется к дверному косяку, его рука с татуировками вытянута вверх, словно он тут хозяин, словно он уже бывал здесь прежде. Этот рисунок настолько знаком — потому что я обводила каждую его линию, запомнила узоры, нанесенные чернилами на его кожу, пока он спал рядом со мной.

Эта рука сжимала мое горло больше раз, чем я могу сосчитать, его прикосновение было яростным, электрическим, невозможным забыть.

Но сейчас? Вид этих татуировок вызывает желание закричать.

— Что, даже не поздороваешься? — тянет он, его голос до безумия гладкий, будто он смакует мою реакцию. — Я как раз собирался спросить тебя о том же, morte mea.

— Не называй меня так, — резко бросаю я, проскальзывая мимо него в квартиру. В воздухе едва уловимо пахнет кедром и кофе, а разложенные по кухонному столу конспекты Майкла подтверждают то, что я и так уже подозревала.

Эзры здесь быть не должно.

Так какого хрена он тут делает?

Он следует за мной, невозмутимый, его шаги медленные и обдуманные.

— Расслабься, — говорит он, будто имеет право мне это говорить.

Я резко разворачиваюсь к нему.

— Где Майкл?

Эзра приподнимает бровь, его усмешка становится глубже. Он кивает головой в сторону спальни, и я заглядываю туда.

Майкл развалился на кровати совершенно голый, кожа блестит от пота. Он выглядит так, будто его только что хорошенько оттрахали и вырубили от полного истощения.

Я вздрагиваю, потому что, хоть я и была не против позаниматься с ним, в этот момент я понимаю, что никогда не хотела видеть его в таком состоянии, особенно в результате действий Эзры.

— Какого хрена? — спрашиваю я ледяным голосом.

Он пожимает плечами, направляясь к дивану и падая на него, будто он чувствует себя здесь абсолютно как дома.

— Что, ты не думала, что я двинусь дальше? Прошло несколько месяцев.

Я в полусекунде от того, чтобы запустить в него чем-нибудь, когда мой телефон вибрирует в кармане. Я достаю его и вижу пропущенный звонок от Майкла чуть больше часа назад. Наверное, я не почувствовала вибрацию в первый раз. Желудок скручивает. Может, он отменял встречу?

— Как долго ты здесь?

— Достаточно долго.

Его тон такой небрежный, что это бесит, и мне хочется только стереть это самодовольное выражение с его лица.

Эзра не двигается, его усмешка смягчается, становясь более расчетливой.

— Почему ты так взвинчена? Дай угадаю — Майкл тебя продинамил, да? Поэтому ты в таком настроении.

Я сжимаю зубы, отказываясь поддаваться на провокацию.

— Ты ничего не знаешь ни о моем настроении, ни о Майкле.

— Я много знаю о Майкле, — перебивает он, подаваясь вперед, опираясь локтями на колени. Его темные глаза сверкают чем-то невыносимым.

— Отлично. Замечательно, — огрызаюсь я без колебаний.

Эзра усмехается, низко и бесяще.

— Вечно такая боевая. Честно говоря, одно из твоих лучших качеств.

Хватаю первый попавшийся предмет — здоровенный кусок скрученной металлической скульптуры с консольного столика — и запускаю ему в голову.

Он ловит его без усилий, его усмешка не дрогнула.

— Отличный прицел.

Это бесит меня еще больше, поэтому я хватаю парную скульптуру, стоявшую рядом, и кидаю еще сильнее.

Эта попадает в цель. Ну, почти. Царапает ему скулу, прежде чем удариться о стену за его головой и плюхнуться на спинку дивана.

Он не двигается, не вздрагивает.

Кровь выступает на скуле и течет по лицу, едва заметный синяк уже проступает, но он просто смотрит на меня и, блять, ухмыляется.

Он встает, потягиваясь с нарочитой медлительностью. Мышцы напрягаются, и мой взгляд скользит по каждому твердому дюйму его тела.

Он заходит в комнату Майкла и через мгновение появляется полностью одетый, затем направляется к двери, но, проходя мимо меня, наклоняется близко, его голос — шепот у моего уха.

— Я тоже скучал по тебе, morte mea.

Я захлопываю за ним дверь, пульс бешено колотится, гнев раскаленной, пульсирующей волной разливается под кожей.

Какая наглость.

Какое гребаное самомнение.

И все же, прислонившись к стене и пытаясь выровнять дыхание, чтобы тоже уйти, одна мысль отказывается покидать голову:

Почему он не удивился, увидев меня здесь?