Арина

Сегодня у нас индивидуальный сеанс с Катей, и в приёмной тихо. Только Даша перебирает бумаги за стойкой, да за окном моросит мелкий дождь, превращая улицы в зеркальные реки. Катя должна прийти через десять минут, и я успеваю выпить чашку зелёного чая, просмотреть заметки к сегодняшнему сеансу, настроиться на рабочий лад.

Но дверь открывается раньше, чем я ожидаю. И входит не Катя.

Елена Морозова стоит на пороге приёмной, и я вижу её впервые после той встречи в больнице. За два месяца она изменилась — похудела, под глазами залегли тени, но взгляд остался прежним: острым, цепким, оценивающим. На ней дорогое пальто цвета бордо, волосы уложены в идеальную гладкую причёску, макияж безупречен.

— Арина Сергеевна, — голос её звучит ровно, даже вежливо, но я чувствую скрытое напряжение, которое вот-вот прорвётся наружу. — Мне нужно с вами поговорить.

— Здравствуйте, Елена, — говорю я, поднимаясь из-за стола. — У нас сейчас сеанс с Катей, но если вы хотите поговорить, мы можем назначить отдельную встречу…

— Я не буду ждать отдельной встречи. — Она перебивает меня и, не дожидаясь приглашения, проходит в кабинет, сбрасывая пальто на спинку стула. — У меня к вам разговор. Прямо сейчас.

Даша вопросительно смотрит на меня из приёмной. Я киваю ей — пусть пока не впускает Катю, когда та придёт. Закрываю дверь кабинета и поворачиваюсь к Елене.

— Хорошо. Я слушаю.

Она стоит посреди кабинета, и я вижу, как её пальцы нервно сжимают ремешок сумки. Её лицо напряжено, но она ещё держит себя в руках.

— Я знаю про вас и Олега, — говорит она, и голос её срывается на высокие ноты. — Катя проговорилась. Сказала, что папа приносит вам цветы. Что вы остаётесь после сеансов. Что вы… — она замолкает, сглатывает, — что вы ему нравитесь.

Я молчу. Внутри недобро холодеет, но я не подаю виду. Профессиональная выучка — держать лицо, даже когда внутри всё рушится.

— Елена, я понимаю ваше беспокойство, но…

— Вы не понимаете! — Она повышает голос, и я вижу, как трещина в её самообладании превращается в пропасть. — Вы — психолог моей дочери! Вы должны помогать, а не спать с её отцом!

— Между мной и Олегом ничего нет, — говорю я ровно. Это правда. Пока правда.

— Пока, может, и нет, — Елена делает шаг ко мне, и я чувствую запах её резких духов. — Вы отняли у меня дочь, теперь хотите отнять и его?

— Я никого не отнимаю, — говорю я, стараясь сохранять спокойствие, хотя понимаю, что начинаю закипать. — Катя сама выбрала жить с отцом. Я просто помогаю ей восстановиться. Вы сами меня позвали, просили о помощи. Так?

— А вы там помогаете? — Елена переходит на крик. — Вы её настраиваете против меня! Она не разговаривает со мной, не отвечает на звонки, а с вами — часами сидит, рисует, говорит о чувствах! Вы её украли!

— Я дала ей то, что не могли дать вы, — говорю я спокойным, но твёрдым голосом. — Безопасность и принятие. Без условий и требований быть лучшей.

Елена замолкает. Её лицо бледнеет, потом заливается краской. Я вижу, как в ней борются два желания — ударить меня и разрыдаться. Она выбирает первое.

— Вы… вы не имеете права! — кричит она. — Я её мать! Я имею право воспитывать её так, как считаю нужным!

— Даже если ваше воспитание чуть не убило её? — спрашиваю я тихо.

В этот момент дверь открывается.

На пороге стоят Олег и Катя. Катя — бледная, с расширенными глазами, сжимает в руках рюкзак. Олег — с каменным лицом, но я вижу, как напряжены его челюсти, как сжаты кулаки.

— Мама? — голос Кати — тонкий, испуганный, почти детский. — Что ты здесь делаешь?

Елена оборачивается. Увидев дочь, она на секунду теряет свою агрессивную энергию — её лицо смягчается, она тянет руки к Кате.

— Дочка, я приехала поговорить. Я волнуюсь за тебя. Ты не отвечаешь на звонки…

— Потому что я не хочу говорить! — Катя отступает на шаг, прячась за спину отца. — Ты всегда кричишь. Ты всегда требуешь. Я устала!

— Я не кричу, — Елена повышает голос, и сама не замечает этого. — Я просто хочу, чтобы ты знала: эта женщина, — она тычет пальцем в меня, — она не твоя мать. Она чужая. Она хочет занять моё место!

— Мама! Арина Сергеевна не занимает твоё место, — Катя говорит тихо, но твёрдо. — Она со мной просто разговаривает, и мне с ней хорошо. Понимаешь? Она не требует от меня быть такой, какой хочет меня видеть. А ты всегда требовала.

Елена смотрит на дочь, и в её глазах явно читается страх. Она теряет контроль — не над ситуацией, над дочерью. И это страх человека, который понимает, что проигрывает.

— Это ты во всём виноват! — Елена поворачивается к Олегу, и её голос срывается на визг. — Ты всегда умел настраивать людей против меня! Ты настроил против меня дочь, теперь нашёл себе новую бабу и…

— Замолчи, — Олег произносит это тихо, но в его голосе такая сталь, что Елена замолкает на полуслове. — Не смей говорить о ней в таком тоне.

— О ней? — Елена переводит взгляд с Олега на меня, и в её глазах — ненависть. — Ты уже защищаешь её? Передо мной? Перед матерью твоей дочери?

— Она спасла нашу дочь, — говорит Олег. — Ты этого не сделала. Я этого не сделал. Она сделала.

— Она — шарлатанка! — кричит Елена. — Она спит с пациентами! Я напишу жалобу в профессиональную ассоциацию! Пусть проверят, как она работает!

— Мама, прекрати! — Катя не выдерживает. Её голос срывается на плач. — Прекрати! Ты всё портишь! Всё!

Она выбегает из кабинета. Я слышу, как хлопает входная дверь, как Даша что-то кричит вслед, но Катя не останавливается.

— Катя! — Олег бросается за ней, но на пороге останавливается, оборачивается. Смотрит на Елену. — Ты — истеричка. Ты всегда была истеричкой. Тебя надо лечить. Я жалею, что уговорил тогда тебя бросить сеансы у Арины. Дурак был. Убирайся отсюда.

— Олег…

— Убирайся, — повторяет он.

Елена смотрит на него, на меня, на пустой дверной проём, куда убежала её дочь. Её лицо искажается — от злости, от боли, от унижения. Она хватает пальто со стула, бросает на меня последний взгляд, полный ненависти, и выходит, громко хлопнув дверью.

Олег задерживается на секунду. Подходит ко мне.

— Прости, — говорит он. — Я не знал, что она придёт. Я не…

— Беги за Катей, — перебиваю я. — Она сейчас нуждается в тебе больше, чем в ком-либо.

Олег кивает и выбегает.

Я остаюсь одна.

Стою посреди кабинета, смотрю на пустые кресла, на диван, где обычно сидит Катя. В голове — голос Елены: «Она спит с пациентами! Я напишу жалобу!»

Она права. Не в том, что я сплю с пациентами — это неправда. Но в том, что мои чувства к Олегу уже влияют на терапию. Я не могу быть объективной. Я не могу быть профессиональной. Я не могу быть той стеной, о которую разбивается боль, потому что эта стена уже дала трещину.

Я сажусь в кресло, тру виски. Я боялась этого. Знала, что рано или поздно придётся выбирать. И вот выбор стоит передо мной.

Я сижу в кабинете, смотрю на телефон, и внутри всё сжимается. Дарья заглядывает в дверь, спрашивает, нужна ли помощь. Я качаю головой. Она закрывает дверь, и я остаюсь в тишине.

Я принимаю решение. Не сразу — я обдумываю его со всех сторон, взвешиваю. Но решение уже созрело. Я знаю, что должна делать.

Я звоню Олегу. Он отвечает после первого гудка.

— Катя у меня, — говорит он. — Мы в машине. Она плачет, но я рядом.

— Олег, — стараюсь говорить спокойно, хотя внутри всё бушует. — Я приняла решение. Я перевожу Катю к другому специалисту.

Тишина в трубке. Такая долгая, что я проверяю, не оборвалась ли связь.

— Что? — наконец произносит он. — Зачем?

— Елена права, — говорю я. — Мои чувства к тебе влияют на терапию. Я не могу быть объективной. Это может навредить Кате.

— Ты не можешь, — голос Олега становится жёстче. — Ты — единственная, кому она доверяет.

— Она доверится другому, — говорю я, хотя сама не уверена в этом. — Я найду хорошего специалиста. Проконсультируюсь с Ильёй Андреевичем. Но я не могу продолжать.

— Арина, — он произносит моё имя так, что у меня сжимается сердце. — Пожалуйста. Не делай этого.

— Я должна, — говорю я. — Это профессионально. И это правильно.

— Правильно? — В его голосе горечь. — Ты говоришь о правильности? После всего, что было?

— Именно поэтому, — говорю я. — Потому что было. Потому что я не могу отделить свои чувства от работы. Потому что каждый раз, когда ты входишь в кабинет, я думаю не о том, как помочь Кате, а о том, как не смотреть на тебя слишком долго.

Он молчит. Я слышу его дыхание — неровное, частое.

— Ты не можешь просто взять и уйти, — наконец говорит он. — Ты нужна ей.

— Я нужна ей как психолог, — говорю я. — Но я перестала быть психологом в тот момент, когда позволила себе чувствовать.

— Арина…

— Я перезвоню завтра, — перебиваю я. — Дам контакты коллеги. Она очень хорошая, Кате понравится.

Я сбрасываю вызов, не дожидаясь ответа.

Кладу телефон на стол и закрываю лицо руками.

Я сделала это. Я приняла правильное решение. Профессиональное и этичное.

Почему же тогда внутри — пустота?

* * *

Вечером я звоню Илье Андреевичу. Рассказываю о ситуации. Он молчит долго, потом вздыхает.

— Арина, — говорит он, — ты поступила правильно. Ты это знаешь.

— Знаю, — отвечаю я. — Но почему мне так больно?

— Потому что ты человек, — говорит он. — А человеку всегда больно, когда он отказывается от того, что любит. Даже если это правильно.

— Я не люблю его, — говорю я. — Я не могу его любить.

— Арина, — Илья Андреевич вздыхает. — Ты врёшь себе. И это хуже, чем любой скандал с бывшей женой. Признай хотя бы себе, что он тебе небезразличен.

Я молчу.

— Ты сделала профессиональный шаг, — продолжает он. — Теперь сделай человеческий. Дождись, пока Катя придёт в норму. А потом разберись со своими чувствами. Не прячься за этикой.

— Я не прячусь.

— Прячешься, — мягко говорит он. — Ты всегда пряталась. Сначала за работой, потом за сыном, потом за пациентами. Теперь за профессиональной этикой. Арина, сколько можно?

Я не нахожу ответа.

— Подумай, — говорит он. — И не торопись переводить Катю. Дай ей время привыкнуть к мысли. Дай себе время.

Он отключается.

Я смотрю на телефон. Я поступила правильно, даже Илья Андреевич подтвердил.

Почему же тогда я чувствую себя предательницей?