Олег

Я стою перед открытым шкафом уже минут двадцать, и это начинает походить на какую-то болезнь. Раньше я одевался механически: рука сама тянулась к серому или синему костюму, к белой или голубой рубашке, и весь процесс занимал не больше трёх минут. Сегодня я перебираю вешалки, как девушка перед первым свиданием, и это сходство пугает меня своей неуместностью.

Дело не в свидании. Дело в том, что сегодня у меня очередной индивидуальный сеанс с Ариной Сергеевной. Только я, она и её кабинет, где мне снова предстоит говорить о себе. О том, что я чувствую. О том, чего я не чувствую. О том, чего боюсь. Или не боюсь. Я сам не знаю.

Мы уже говорили обо всём. Но теперь всё не так. Что-то произошло между нами. И я не знаю, что это.

Рубашки висят ровными рядами — белая, светло-голубая, серая, тёмно-синяя, опять белая. Я трогаю ткань, оцениваю фактуру, цвет. Белая — слишком официально, буду похож на подчинённого, явившегося на разнос. Светло-голубая — мягче, но всё равно какая-то не моя. Серая — будто на похороны. Тёмно-синяя — эту я надевал на день рождения Кати два года назад. Лена тогда сказала, что мне идёт. Я запомнил, потому что Лена редко делала комплименты.

— Тёмно-синяя, — бормочу я себе под нос и снимаю её с вешалки.

Одеваюсь медленно, непривычно тщательно. Застёгиваю пуговицы, поправляю воротник, смотрю в зеркало. Выгляжу нормально. Не моложе, не красивее, но… собранно. Как перед важной встречей. Хотя какая, к чёрту, встреча? Это просто разговор с психологом. Я сам отправлял кучу подчинённых к психологам, когда те начинали выгорать. Сам никогда не ходил. И вот теперь хожу. И волнуюсь, как мальчишка, которого вызывают к директору.

Я поворачиваюсь к выходу из спальни и замечаю Катю.

Она стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. Молчит. Не говорит ни слова. Но смотрит. Внимательно, пристально, с каким-то новым выражением, которого я не видел в её глазах со дня больницы. Не пустота. Не отстранённость. Интерес. Она наблюдает за мной.

Я замираю на секунду, невольно задерживая дыхание. Не от неловкости — от надежды. Она смотрит на меня. Не сквозь меня, а на меня. Это маленькое, почти незаметное изменение, но для меня оно огромно. Катя, которая неделями не удостаивала меня взглядом, сейчас следит за каждым моим движением. Я чувствую её взгляд на своей спине, когда поворачиваюсь к зеркалу, чтобы поправить воротник. Я вижу в отражении, как она переводит глаза с моей рубашки на лицо, с лица на часы, которые я надеваю.

— Я к Арине Сергеевне, недолго, — говорю я, хотя она не спрашивала. Голос звучит хрипловато.

Она не отвечает. Только чуть склоняет голову набок, продолжая смотреть. В её молчании нет прежней ледяной стены. Это другое молчание — живое, наблюдательное. Она словно пытается прочитать меня, что-то понять. Или, может быть, просто рада, что я выхожу из дома не в привычном бронированном костюме начальника службы безопасности, а в чём-то другом.

Я беру ключи, проверяю, на месте ли телефон. Катя не двигается с места. Я прохожу мимо неё в прихожую, чувствуя её взгляд на затылке. Обуваюсь, завязываю шнурки. Она молчит. Я выпрямляюсь, смотрю на неё.

— Ты как? — спрашиваю я. Вопрос глупый, я знаю. Она не ответит. Но я не могу не спросить.

Она пожимает плечами. И это уже ответ. Не словами — движением. Раньше она бы просто отвернулась или ушла в комнату. Сейчас она стоит, смотрит, пожимает плечами. Это прогресс. Микроскопический, почти незаметный для постороннего глаза, но для меня — как глоток воздуха после долгого пребывания под водой.

— Я скоро, — повторяю я. — Арина Сергеевна сказала, сеанс будет час.

Катя кивает. Один раз, медленно. И отходит от косяка, уступая мне дорогу. Я выхожу в подъезд, и дверь за мной закрывается. В лифте я смотрю на своё отражение в зеркале — тёмно-синяя рубашка, свежевыбритое лицо, глаза, в которых я сам читаю странное возбуждение. Я не могу его объяснить. Это не страх. Не радость. Это что-то другое, похожее на предвкушение, и оно пугает меня больше, чем любая угроза.

Её кабинет я уже знаю, но каждый раз, когда переступаю порог, чувствую себя по-новому. Приёмная пахнет кофе и бумагой, на низком столике разложены журналы и какие-то книги. Даша поднимает голову и улыбается вежливой, отработанной улыбкой.

— Олег Викторович? Проходите, Арина Сергеевна ждёт.

Она открывает дверь в кабинет, и я вхожу.

Арина Сергеевна сидит за столом. Сегодня на ней тёмно-зелёный жакет — не серый, не чёрный, а что-то более живое. Я вхожу, и наши взгляды встречаются. В её серых глазах — спокойствие, которое я уже начинаю узнавать. Но сегодня в этом спокойствии есть что-то ещё. Лёгкое напряжение? Или мне кажется?

— Здравствуйте, Олег Викторович, — говорит она. — Проходите, садитесь.

Я сажусь на диван. Она садится напротив, кладёт руки на подлокотники. Я замечаю, что она не берёт блокнот, не включает диктофон. Только смотрит на меня.

— Сегодня у нас индивидуальный сеанс, — говорит она. — Вы помните, зачем мы договорились о нём?

— Чтобы я говорил о себе, — отвечаю я. Голос звучит глухо, не так, как я планировал.

— Чтобы вы говорили о том, что считаете нужным, — поправляет она. — Без принуждения. Без оценок. Только то, что готовы сказать.

Я киваю. Сжимаю пальцы на колене, потом разжимаю. Не знаю, с чего начать. В голове хаос. Мысли скачут, как зайцы под выстрелами.

— Я не привык к такому, — говорю я, наконец. — К тому, что меня спрашивают. Обычно я спрашиваю.

— И что вы обычно спрашиваете?

— Всё, что нужно для дела. У подчинённых — о сроках, о проблемах. У дочери — об уроках, о школе. У бывшей жены — о деньгах. — Я замолкаю. — Никто не спрашивает меня, как я себя чувствую. И я не спрашиваю себя. Это… неэффективно.

— Эффективность — это единственный критерий?

— В моей жизни — да.

Она кивает, не осуждая. Просто принимает как факт. Мне становится легче от этого кивка. Словно она говорит: «Я слышу тебя, продолжай».

— Я думал о том, что вы сказали на прошлой неделе, — продолжаю я. — О том, что я хочу наказать Катю за то, что она страдает. Я не хочу. Но… возможно, вы правы. Я злюсь на неё. За молчание. За то, что она не говорит со мной. За то, что я не могу до неё достучаться. Я злюсь на себя за то, что не заметил, как она…

Голос срывается на последних словах. Я чувствую, как горло сжимается, и делаю паузу, чтобы справиться с этим. Она ждёт. Не торопит.

Я в сотый раз вижу картину, которую я застал тогда, три недели назад, дома. И меня снова охватывает страх. Простой, животный страх за своего детёныша.

Я хочу сказать ей об этом. Но не могу признаться этой женщине, что боюсь. Я, который прошёл чеченскую войну, видел смерть, чуть не умер сам, никогда не думал о страхе. Пока не увидел свою дочь в луже крови.

— Вы боитесь? — каким-то образом она угадывает мои мысли.

— Чего боюсь? — пытаюсь я защититься словами.

— Безнадёжности, безысходности…

Я молчу. Она читает меня как открытую книгу. Это становится опасным. Я не привык, чтобы кто-то видел мои чувства. Те, которые я сам не вижу и не чувствую.

— Боюсь, — говорю я против воли.

Она кивает. Ждёт продолжения.

Мы молчим. Я слышу, как тикают часы на стене, как за окном шуршат листья, как бьётся моё собственное сердце — слишком громко, слишком часто.

Я смотрю на её руки. Они лежат на подлокотниках — спокойные, расслабленные, с тонкими пальцами и короткими ногтями без лака. Неожиданно я представляю, каково было бы прикоснуться к ним, и от этой мысли по позвоночнику пробегает странная дрожь. Я не хочу этого. Я не должен этого хотеть. Она — психолог. Я — клиент. Между нами — правила, которые она же и установила. Но моё тело, кажется, плевать хотело на правила.

Арина Сергеевна встаёт, делает шаг ко мне и садится на край дивана, на расстоянии вытянутой руки. Она протягивает мне ладонь. Жест открытый, приглашающий. Я смотрю на её ладонь, и в голове проносится вихрь мыслей: «Это неправильно», «Это нарушение границ», «Она делает это как терапевт». Но где-то глубже, в том месте, где прячутся все мои настоящие чувства, рождается другое: «Возьми. Прикоснись. Ты хочешь этого».

Я протягиваю свою руку. Моя ладонь грубая, в шрамах, с мозолями от турника. Её — мягкая, тёплая, живая. Когда наши пальцы соприкасаются, я чувствую электрический разряд, который проходит от кончиков пальцев до локтя, а потом — выше, в грудь, в горло, в живот. У меня перехватывает дыхание. Я не ожидал этого. Я не ожидал, что простое прикосновение может быть таким… острым. Она не сжимает мою руку, не поглаживает — просто держит, и от этого простого «просто» у меня внутри всё переворачивается.

Я поднимаю глаза и вижу, что её лицо изменилось. Щёки чуть порозовели — впервые с момента нашего знакомства. Она смотрит на наши соединённые руки, потом на меня, и в её взгляде мелькает что-то, что она тут же прячет. Но я успеваю заметить. Растерянность. И удивление. Словно она сама не ожидала, что этот жест отзовётся в ней так сильно.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя, как хрипит мой голос.

— За что? — спрашивает она так тихо, что я едва слышу.

— За то, что не боитесь меня.

Она поднимает глаза. Смотрит прямо на меня.

— Я не боюсь вас, Олег Викторович, — говорит она. — Вы не страшный. Вы просто… закрытый.

— А вы открытая?

— Я пытаюсь быть. Иногда получается.

Она убирает руку. Я чувствую, как тепло уходит, и на его место приходит холод — физический, почти болезненный. Мне хочется снова взять её за руку, но я не позволяю себе. Не здесь. Не сейчас. Может быть, никогда.

— Время вышло, — говорит она, вставая. — На сегодня достаточно.

Я киваю. Встаю с дивана, и мои ноги кажутся ватными. Я делаю шаг к двери, останавливаюсь.

— Арина Сергеевна.

— Да?

— Вы сказали, что мы можем попробовать разобраться вместе. Я хочу попробовать.

Она смотрит на меня. В её глазах — что-то тёплое, что она не может или не хочет прятать.

— Тогда до завтра, — говорит она. — Семейный сеанс.

Я выхожу. В приёмной Даша поднимает голову и желает мне доброго вечера, но я её почти не слышу.

В машине я сжимаю пальцы в кулак, потом разжимаю, смотрю на свою ладонь. Она ещё хранит тепло её руки. И это тепло разливается по всему телу, заставляя меня чувствовать то, чему я не даю имени.

* * *

Дома тихо. Катя сидит на кухне, пьёт чай из своей любимой кружки с единорогом. Она не смотрит на меня, когда я вхожу, но я замечаю, как её пальцы чуть заметно замирают на ручке кружки. Она ждёт. Не спросит — она не разговаривает со мной, — но ждёт, что я скажу.

— Всё нормально, — говорю я. — Было… непросто.

Она не отвечает. Только поднимает глаза на секунду — и снова опускает. Но этого достаточно. Она слышит. Она здесь. Она не ушла в свою комнату, не закрыла дверь. Это прогресс.

Я прохожу в гостиную, сажусь в кресло. В голове — её лицо, её рука, её голос.

* * *

Вечером звонит Андрей. Я беру трубку, потому что он единственный, кто может звонить в любое время.

— Как дела, командир? — бодро спрашивает он. В его голосе — жизнь, энергия, то, чего у меня никогда не было. Он всегда был другим. Мягким. Эмпатичным. Способным говорить о чувствах, не краснея. Я иногда завидую ему. Иногда — нет.

— Нормально, — отвечаю я.

— Как идёт терапия?

Я молчу. Не потому, что не хочу говорить — потому что не знаю, как. Как рассказать брату о том, что я сидел на диване и держал за руку женщину, которая лечит мою дочь? Как объяснить, что от этого прикосновения у меня внутри всё перевернулось, и теперь я не могу думать ни о чём другом?

— Нормально, — повторяю я. — Она задаёт вопросы. Я отвечаю.

— И как, помогает? — Андрей не давит, но я чувствую в его голосе искренний интерес.

— Не знаю. Может быть.

— Олег, — он вздыхает. — Ты когда-нибудь научишься говорить о том, что чувствуешь?

— Нет, — отвечаю я. И это честно.

Андрей смеётся — не обидно, понимающе.

— Ладно, командир. Держись. Если захочешь поговорить — я здесь.

— Спасибо, — говорю я. И сбрасываю вызов.

Смотрю на телефон. Андрей — полная моя противоположность. Он ушёл в психологию, потому что хотел помогать людям. Я — в безопасность, потому что хотел контролировать. Он умеет слушать, умеет сочувствовать. Я умею только действовать. Может быть, если бы я был больше похож на него, Катя не оказалась бы в ванной с лезвием. А может быть, наоборот. Я не знаю. Я ничего не знаю.

Я ложусь спать, но долго не могу уснуть. Перед глазами — её лицо, её глаза, её губы, которые тихо произносят: «Мы можем попробовать разобраться вместе». Я закрываю глаза и чувствую, как по телу снова пробегает та странная дрожь — от пальцев к запястью, от запястья к груди, от груди ниже, туда, где просыпается что-то давно забытое. Я не даю этому имени. Но оно есть. И оно пугает меня больше, чем любой враг.

Завтра я снова приду к ней. Не только ради Кати.

Ради себя.