Три дня я жила как зомби.

Вставала в шесть, кормила Лизу, отвозила в сад, ехала в офис, смотрела в монитор, чертила линии, подписывала сметы, возвращалась, кормила, купала, читала сказки, смотрела в потолок. Повтор.

Адвокат звонила каждый день: Кирилл тянет, не подписывает документы, просит встречи. Я отвечала: «Никаких встреч. Передавайте через суд».

Лена приходила по вечерам, приносила еду, которую я не ела, делала вид, что не замечает моих красных глаз.

— Ты плакала?

— Аллергия.

— На что?

— На жизнь.

Она не давила. Лена умела молчать, когда нужно. Эта сестра — единственное, что у меня осталось от той, прошлой жизни, где я верила в людей.

На четвёртый день я сломалась.

Не от тоски по Кириллу. От бездействия. От того, что Виктория Кравцова продолжала жить, ходить в спортзал, выкладывать фото с коктейлями, а я сидела в бетонной клетке и ждала, когда боль утихнет.

Боль не утихала. Она трансформировалась. Из острой — в тянущую. Из понятной — в липкую, заполняющую каждый нерв.

В обеденный перерыв я взяла такси и поехала по адресу, который дал Ветров.

Студия «Energy fit» находилась в бизнес-центре на окраине. Стекло, бетон, вывеска с подкаченными людьми. Я вошла внутрь, чувствуя себя самозванкой в юбке-карандаш и блузке. Здесь пахло резиной, потом и чужими деньгами.

— Девушка, вы на разовое? — администратор — накаченная блондинка с неестественно большими губами — окинула меня взглядом, оценив неспортивную фигуру.

— Нет. Я ищу Викторию Кравцову.

— Вика? Она сейчас с клиентом. Через полчаса освободится. Можете подождать в зоне отдыха.

Я кивнула. Села в пластиковое кресло, взяла глянцевый журнал о фитнесе и принялась рассматривать фото идеальных тел. Мои пальцы дрожали. Не от страха. От предвкушения.

Двадцать минут. Десять. Пять.

Дверь тренажёрного зала открылась, и оттуда вышла она.

Виктория.

Вживую — ещё красивее, чем на фото. Светлые волосы собраны в высокий хвост, открывая длинную шею. Спортивный топ, лосины, подтянутый живот, кубики — чёрт, даже у меня после родов нет кубиков. Глаза голубые, на губах — приветливая улыбка профессионала.

— Вы ко мне? — спросила она, вытирая лицо полотенцем.

Я встала.

— Виктория Кравцова?

— Да. А вы?

— Анна. Анна Громова. Бывшая жена Кирилла Соболева.

Улыбка исчезла. Её лицо стало чужим — напряжённым, осторожным, как у зверька, который почуял капкан.

— Нам нужно поговорить, — сказала я.

Она оглянулась по сторонам. Администратор делала вид, что заполняет бумаги, но уши торчали в нашу сторону.

— Не здесь, — тихо сказала Виктория. — Через дорогу есть кафе. Ждите меня там. Я через пятнадцать минут.

— Не опаздывайте.

— Не буду.

Я вышла на улицу, перешла дорогу, села в кафе у окна. Заказала чёрный кофе и смотрела, как мир движется мимо — бизнес-леди с айфонами, курьеры на электросамокатах, мамочки с колясками. Обычная жизнь, в которой у меня больше не было места.

Виктория пришла через двенадцать минут — без спортивной формы, в джинсах и свитере. Сером, с высоким горлом. Села напротив, даже не спросив разрешения.

— Как вы меня нашли? — спросила она.

— Это не важно.

— Важно. Кирилл говорил, что вы не знаете...

— Я знаю всё. Кроме одного.

— Чего?

— Зачем?

Она отвела взгляд. Пальцы нервно теребили край скатерти.

— Я не хотела... это не было спланировано. Мы просто встретились в зале, он помог с упражнением, потом кофе, потом... — Она запнулась.

— Потом вы переспали в его машине, пока я была на родительском собрании в саду. Я угадала детали?

Виктория побледнела.

— Откуда...

— Я архитектор. Я умею достраивать недостающие элементы. — Я отпила кофе. Горький. Терпкий. — Ты знала, что он женат.

— Знала.

— Значит, ты соучастница.

— Я не соучастница. Я... — Она подняла голову, и в её глазах блеснула злость. — А что он говорил у вас дома? Что вы уже не та, что секса нет, что вы заняты дочкой и работой, а ему нужно внимание. Я поверила. Глупая, да?

— Глупая, — согласилась я. — Потому что мужчины всегда так говорят. Это стандартный сценарий: «жена не понимает, жена устала, жена превратилась в тень». А ты повелась.

— Вы пришли унизить меня?

— Я пришла посмотреть тебе в глаза.

— И что увидели?

Я наклонилась вперёд. Теперь нас разделяли сантиметры.

— Я увидела женщину, которая через год окажется на моём месте. Потому что Кирилл не умеет хранить верность. Он меняется, как перчатки. Сначала ты — особенная. Потом — не очень. А потом появляется новая Виктория, и ты остаёшься у разбитого корыта с кучей неоправданных надежд.

— Вы злая.

— Я честная. — Я откинулась на спинку стула. — Я не буду бить посуду, царапать твою машину и писать гневные посты в соцсетях. Это не мой метод. Но я хочу, чтобы ты знала: каждую ночь, когда он не приходит, каждое утро, когда он врёт про работу, каждую минуту, когда ты чувствуешь себя одинокой — это ты выбрала сама.

Виктория опустила глаза.

— Вы правы. — Голос дрогнул. — Я знаю, что вы правы. Но я... я люблю его.

— Любовь? — Я рассмеялась — сухо, безжалостно. — Ты называешь это любовью? Он не бросил меня ради тебя. И не бросит. Он будет тянуть, пока я не устану, а потом найдет новую. Ты — не конечная остановка. Ты — пересадочный пункт.

— Зачем вы это говорите?

— Потому что кто-то должен сказать тебе правду. Раз он не сказал.

Я допила кофе, положила купюру на стол, поднялась.

— Анна... — Она схватила меня за руку. — Подождите. Я... мне жаль. Правда.

— Жаль — это когда случайно наступил на ногу. А когда трахала мужа два месяца, пока жена мыла полы и воспитывала ребёнка — это не жаль. Это подлость.

Я выдернула руку.

Выходя из кафе, я чувствовала её взгляд — мокрый, растерянный, собачий. И ни капли удовлетворения. Только усталость. Глубокая, как трещина в земле.

На улице я достала телефон. Пропущенные: Лена (два), адвокат (один), неизвестный номер (семь звонков за последний час).

Седьмой раз я набрала сама.

— Алло? — мужской голос, низкий, знакомый. Ветров.

— Ты звонил.

— Проверял, не наделала ли ты глупостей.

— Я у Виктории. Только что говорила с ней.

Пауза. Долгая.

— И как?

— Она жалкая. И красивая. И очень одинокая. Как и все мы, наверное.

— Ты в порядке?

— Нет. Но это не твоя забота.

— Анна.

— Что?

— Приезжай. Ко мне. Сейчас.

— Зачем?

— Поговорим. Без тела. Просто поговорим.

Я смотрела на серое небо, на облака, которые ползли куда-то, на свои руки — они всё ещё дрожали.

— Диктуй адрес. Я забыла.

— Ты не забыла. Ты хочешь, чтобы я пригласил тебя снова.

В голосе — усмешка. И что-то ещё. Тёмное. Требовательное.

— Диктуй, Ветров.

Он продиктовал. Я наняла такси.

Через сорок минут я стояла перед его дверью. Та же чёрная плита, тот же безымянный домофон, тот же консьерж с лицом спецагента.

Лифт на последний этаж.

Дверь открылась до того, как я постучала — будто он ждал, прижав ухо к косяку.

— Проходи.

Я шагнула внутрь. Квартира пахла кофе и его парфюмом. На кухонном островке стояла бутылка вина и два бокала.

— Опять поишь меня?

— Ты выглядишь так, будто выпила цианистый калий, но забыла запить.

— Остроумно.

Я прошла в гостиную, села на диван, не снимая пальто.

Ветров опустился напротив, в кресло. Сегодня он был в домашнем — тёмные брюки, серая футболка, босиком. Это делало его менее опасным. Или наоборот — более.

— Рассказывай, — сказал он.

— Что именно?

— Как разговор с любовницей. Детали.

— Зачем тебе?

— Чтобы понять, куда ты движешься.

— Я никуда не движусь. Я стою на месте. В болоте.

Он покачал головой.

— Ты не умеешь стоять на месте. Ты — архитектор. Вы всегда строите. Даже когда вокруг руины.

Я сняла пальто, бросила на соседнее кресло. Осталась в блузке и юбке, чувствуя себя неуютно в такой одежде в его стерильной квартире.

— Она сказала, что любит его.

— Стандартный ответ.

— И что я злая.

— А ты злая?

— Нет. Я просто хочу, чтобы они страдали. Так же, как страдаю я.

Ветров налил вино, протянул мне бокал.

— Страдание не лечится страданием других. Это правда, которую трудно принять.

— Ты психолог?

— Я циник. И циник скажет тебе: забудь о них. Обоих. О муже и о любовнице. Они того не стоят.

— А кто стоит?

Вопрос повис в воздухе. Неловкий. Слишком личный.

Ветров медленно поднёс бокал к губам, сделал глоток, поставил на столик.

— Ты. Ты сама стоишь того, чтобы о тебе заботились.

— И ты хочешь быть этим "кто-то"?

— Возможно.

— Ты же вычёркиваешь всех через три месяца. Я не хочу быть в твоём списке.

— А ты не будешь.

— Откуда такая уверенность?

Он встал, подошёл ко мне, опустился на корточки перед диваном, заглядывая в глаза снизу вверх. Я видела каждую морщинку у его глаз, каждую седую прядь в волосах, каждый миллиметр его слишком красивое, слишком опасное лицо.

— Потому что я никогда не встречал женщину, которая ушла бы от мужа и на следующий день требовала правду. Которая пришла бы в спортзал к любовнице в юбке-карандаш и сделала бы ей больно не кулаками, а словами. Которая плачет в душе, чтобы никто не слышал, и выходит оттуда с сухими глазами. — Он коснулся моего колена. Легко. Как перышко. — Ты не такая, как все. И я, кажется... нет. Не скажу.

— Что не скажешь?

Он покачал головой.

— Не сегодня.

— Саша.

Моё "Саша" вырвалось само. И я увидела, как он вздрогнул — едва заметно, но достаточно, чтобы я поняла: он тоже на грани.

— Не усложняй, Анна. — Он встал, отошёл к окну. — Ты пришла поговорить. Давай говорить.

— О чём?

— О твоём будущем. Без мужа. Без его любовницы. Без иллюзий.

— У меня нет будущего. Только Лиза и работа.

— Уже начало.

— Ты издеваешься?

— Ни капли. — Он повернулся. — Я предлагаю тебе сделку. Другую. Не про тело и имя.

— Какую?

Он вернулся, сел на диван рядом — так близко, что наши бёдра почти касались.

— Ты проектируешь мне дом. Я покупаю участок за городом, хочу построить что-то своё. Не стандарт, а настоящее. Твоё портфолио я видел — ты талантлива. Но работаешь в конторе, где зарывают твои идеи в землю.

— Откуда ты видел портфолио?

— Гугл. Не думай, что я не интересовался.

— Ты следил за мной?

— Я изучал объект. — Он усмехнулся. — Не бойся, я не стал бы втягивать тебя в это, если бы не верил в твой талант.

— И что ты предлагаешь?

— Аванс. На проектирование. Твои условия. Работа удалённо. Встречи, когда нужно. И никакой постели, если ты не захочешь.

— Зачем тебе это?

— Затем, что я устал от архитекторов, которые делают серые коробки. Ты умеешь мыслить объёмно. Я хочу дом, в котором каждая линия будет дышать. — Он помолчал. — И я хочу, чтобы ты думала о чём-то, кроме бывшего мужа.

— Это манипуляция.

— Это забота. Не путай.

Я не знала, что ответить. Сердце колотилось где-то в горле.

— Дом за городом, — повторила я, пробуя слова на вкус. — Какой?

— Большой. С окнами в пол. С террасой. С камином. Место, где можно спрятаться от всего мира.

— Для кого?

— Для меня. И... возможно, для кого-то ещё.

Он не смотрел на меня, когда говорил последнюю фразу. Но я чувствовала — этот "кто-то ещё" сидит сейчас на диване, в юбке-карандаш, с дрожащими руками, и пытается не расплакаться.

— Я подумаю, — сказала я.

— Думай. Но недолго. Участок уже мой. А архитектор, который мне нужен — ты.

Мы сидели в тишине. За окнами горел город — миллион огней, миллион жизней, миллион историй, в которых люди предают друг друга и прощают, лгут и умирают, строят дома и сжигают мосты.

— Можно я останусь сегодня? — спросила я.

— Без секса?

— Без секса.

Ветров кивнул. Принёс из спальни одеяло — серое, мягкое, дорогое. Укрыл мои плечи.

— Сегодня поспишь на диване, — сказал он.

— Ты хозяин.

— И я выбираю диван, потому что в спальне ты будешь думать о другом.

Он ушёл в спальню, закрыл дверь. Я осталась в гостиной, в темноте, под одеялом, которое пахло им.

И впервые за много дней я уснула без кошмаров.

Мне снился дом. Большой, из стекла и бетона, с террасой, выходящей на озеро. И мужчина, который стоял на пороге. Я не видела его лица. Но знала — он улыбается.