Я проснулась от того, что в комнате было слишком светло.

Стеклянные стены не врали — солнце врывалось без спроса, заливало спальню белым, безжалостным светом, в котором не было места тайнам. Вчерашняя ночь при свете дня выглядела иначе. Не как запретный плод. Как грязный поступок.

Я лежала на животе, щекой уткнувшись в подушку, которая хранила запах Ветрова — терпкий, мужской, с нотками табака и чего-то древесного. Простыни сбились в комок, мои волосы рассыпались по подушке мокрыми от пота прядями. Тело болело. Каждая мышца, каждый сустав напоминали о том, как он брал меня. О жёстких толчках, о пальцах, оставляющих следы, о поцелуях, которые стирали границы между болью и удовольствием.

Я села.

Одеяло сползло, открывая грудь — на коже остались красные пятна от его губ, у основания шеи — тёмный след, который нельзя будет скрыть даже водолазкой. Я провела пальцами по этому следу и вздрогнула. Не от отвращения. От того, что внутри отозвалось глухим, болезненным удовольствием.

— Ты спишь?

Голос с правой стороны. Я дёрнулась, прижимая одеяло к груди.

Ветров сидел в кресле у окна — чёрные брюки, белая рубашка, расстёгнутая наполовину. В руке — чашка кофе, на столике рядом — вторая, для меня. Он не смотрел на меня. Смотрел в окно, на город, который только просыпался, и выражение его лица было таким, будто он решал уравнение с тысячью неизвестных.

— Ты мог бы предупредить, что любишь смотреть на спящих.

— Ты могла бы не соглашаться на сделку, если боишься быть увиденной.

Я замолчала. Он был прав, и это бесило.

— Сколько времени?

— Половина девятого. Твоя сестра звонила три раза. — Он кивнул на тумбочку, где лежал мой телефон. Вибрация разрывала тишину — снова Лена.

— Чёрт.

Я потянулась за телефоном, но Ветров опередил — нажал кнопку отвергнуть, убрал его в ящик тумбочки.

— Сначала кофе. Потом разговоры.

— Ты не имеешь права трогать мои вещи.

— Сделка, Анна. Ночь. — Он поднял бровь. — Я не говорил, что ночь заканчивается твоим оргазмом. Она заканчивается, когда я скажу.

— Это не было частью договора.

— Это всегда часть сделок с такими, как я.

Он встал, взял вторую чашку, подошёл к кровати. Поставил на тумбу с моей стороны. Вблизи я увидела, что он не брился — жёсткая щетина, тени под глазами, будто он не спал всю ночь. Хотя я помню, как он уснул — обнимая меня со спины, уткнувшись носом в затылок. Это было почти нежно. Почти по-человечески.

— Пей, — сказал он.

Я взяла чашку. Кофе оказался крепким, горьким, идеальным. Я сделала глоток, обжигая губы, и смотрела на него поверх ободка.

— Теперь имя.

Он не ответил. Прошёлся по комнате, остановился у окна. Солнце подсвечивало его фигуру, делая силуэт чёрным на фоне стекла. Как вырезанный из тьмы.

— Я думал об этом всю ночь, — сказал он наконец. — Пока ты спала.

— Зря тратил время. Ты обещал.

— Я помню, что обещал. Но есть нюанс.

— Какой?

Он повернулся. Взгляд — тяжёлый, как свинец.

— Я сказал, что скажу имя. Но не говорил, что ты будешь готова его услышать.

— Я готова.

— Ты готова к тому, что твой муж трахал уборщицу? Или твою подругу? Или, может, его секретаршу, с которой ты здоровалась каждое утро? — Он сделал паузу. — Или к тому, что это твоя сестра?

Чашка дрогнула в моей руке.

— Лена? — Голос сел. — Нет. Лена не могла.

— Я не сказал, что Лена. Я перечисляю варианты. Но ты уже представила. И тебе стало страшно.

Я поставила чашку на тумбу, потому что пальцы перестали слушаться.

— Не играй со мной, Саша.

— Саша? — Он усмехнулся. — Ночью — Саша. Утром — опять Ветров. Ты быстро остываешь.

— Прекрати.

— Я не играю. Я пытаюсь объяснить: правда может разрушить то, что у тебя осталось. Твою веру в людей. Твою способность доверять. Твою... — он поискал слово, — невинность после всего этого дерьма.

— У меня нет больше веры. И доверия тоже нет. Кирилл убил их обоих.

— Ошибаешься. Ты всё ещё веришь. Поэтому хочешь знать имя — чтобы размазать её по стенке, доказать себе, что ты была лучше, чем она. Но что, если она действительно лучше? Что, если она моложе, красивее, остроумнее? Что, если он бросит тебя ради неё официально?

Холод пополз по позвоночнику.

— Откуда ты знаешь, что он меня не бросил?

— Потому что он звонил мне. — Ветров достал телефон из кармана брюк, пролистал, показал экран. — Вчера. За час до твоего прихода. Предлагал отступные, чтобы я не называл тебе имя.

Мир качнулся.

— Что?

— Твой бывший муж, — Ветров выделил слово «бывший» с особой насмешкой, — узнал, что мы встречались. Видимо, кто-то из моих продавцов проболтался. И он очень хочет, чтобы ты не знала правду. Предлагал двести тысяч. За молчание.

— И ты согласился?

— Я сказал: «Анна придёт ко мне сама. И тогда я решу».

— Решил что?

— Что ты имеешь право знать. Но не сегодня.

Я сползла с кровати, заворачиваясь в простыню. Горячечное движение — сбежать, скрыться, спрятаться от его глаз. Но Ветров перехватил меня у выхода из спальни. Встал на пути, скрестив руки.

— Куда?

— Домой. К дочери. От тебя, чёрт возьми!

— Ты не узнала имя.

— Ты не хочешь его называть!

— Хочу. Но на моих условиях.

— Каких ещё условиях?

Он взял меня за плечи — сквозь простыню я чувствовала жар его ладоней. Притянул к себе, заставил смотреть в глаза.

— Одно свидание. Не ночь. Свидание. В ресторане. Ты, я, ужин и разговор без тела. Если после этого ты всё ещё захочешь знать — скажу. Прямо там. За десертом.

— Ты ненормальный.

— Я предсказуемый.

— Ты втягиваешь меня в какую-то игру.

— В самую честную игру, в которую я когда-либо играл. — Его голос изменился. Стал тише, глубже. — Я мог бы назвать имя вчера. Или сегодня утром. Мог бы просто дать тебе эту бумажку и забыть. Но я хочу посмотреть на тебя, когда ты узнаешь. Понять, кто ты на самом деле. Жертва. Или воин.

— А если я откажусь?

— Дверь открыта. Живи с неизвестностью. Но ты не сможешь.

— Почему?

— Потому что неизвестность хуже любой правды. Твоя фантазия нарисует сто вариантов, и каждый будет пыткой. А я предлагаю один удар. Точный. Хочешь — завтра в восемь. — Он протянул мне визитку. — Ресторан мой. Столик на имя Ветров.

Я взяла карточку. Глянцевый картон, тиснение золотом. Название — «L'Ombre» («Тень»). Ирония судьбы.

— Ты придёшь?

Я посмотрела на него. На этого мужчину, который за одну ночь перевернул меня наизнанку, оставил синяки на бёдрах и путаницу в голове.

— Что ты получишь с этого? — спросила я. — Если я соглашусь.

— Я получу ужин в хорошей компании. Ты — ответы. Взаимовыгодный обмен.

— Лжёшь.

— Немного. — Он улыбнулся — той же опасной улыбкой, что в баре. — Я ещё не понял, что именно получу. Может быть, удовольствие видеть, как рушится чужая жизнь. Может быть, возможность... — он запнулся. — Возможность увидеть, способна ли женщина после такого доверять снова.

— Я не собираюсь никому доверять.

— Уже доверилась. Пришла ко мне ночью. Осталась до утра. Доверила своё тело. Это ли не доверие?

— Это было отчаяние.

— Отчаяние и доверие — близнецы. Просто у одного лицо страшнее.

Я молчала. В голове метались обрывки: Лиза, Кирилл, Лена, эта квартира, его запах на моей коже. Всё смешалось в одну вязкую, тягучую субстанцию, из которой невозможно было вычленить одну мысль.

— Завтра, — сказала я. — В восемь. Но если ты обманешь, если не скажешь имя, я сделаю так, что твой «Александрит» станет историей. Я найму пиарщиков, журналистов, блогеров. Ты знаешь, что архитекторы умеют рушить не только здания.

Он кивнул. Серьёзно. Без усмешки.

— Договорились.

Простыня сползла — я поймала её у груди. Он подошёл, поправил край, заправил за плечо. Жест неожиданно нежный. Почти интимный.

— Иди. Твоя дочь ждёт.

Я пошла в ванную, собирать разбросанную одежду, своё достоинство и остатки контроля. В зеркале на меня смотрела чужая женщина: опухшие губы, растрёпанные волосы, отметины на шее и пустые, как у рыб, глаза.

— Кто ты? — спросила я у отражения.

Оно не ответило. Знала только одно: та Аня, которая переступила порог этой квартиры вчера, умерла где-то между третьим оргазмом и его дыханием на затылке.

Я оделась молча. Он проводил меня до лифта. Когда двери уже закрывались, его рука остановила створку.

— Анна.

— Что?

— Возможно, ты меня возненавидишь завтра.

— Ты уже в списке.

— Тогда добавлю ещё кое-что. — Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Как ребёнка. Как женщину, с которой не планирует больше спать. — Ты красивая, когда спишь. Без защиты. Просто человек.

Двери закрылись.

Лифт повёз меня вниз, в нормальную жизнь, где была дочь, адвокат, бывший муж и чувство, что я только что продала душу за информацию, которая, возможно, уничтожит меня окончательно.

На улице я поймала такси. Позвонила Лене.

— Ты где была?! Я волнуюсь, Лиза проснулась, няня не справляется, я приехала, но она плачет, ревёт, тебя зовёт. Ты...

— Лен.

— Что?

— Ты знаешь Александра Ветрова?

Пауза. Длинная. Недобрая.

— С чего ты вдруг?

— Была у него.

— В смысле "была"? Ты переспала с ним, Аня? — Голос сестры взлетел на октаву. — Ты что, с ума сошла? Он же...

— Я знаю, кто он. Скажи одно: ты знакома с ним?

— Да. — Лена выдохнула. — Мы встречались. Два года назад. Три месяца. Пока он не вычеркнул меня из своей жизни, как и всех остальных.

Сердце ухнуло в пятки.

— Ты спала с ним?

— Аня, хватит. Он не мой тип. Он вообще ничей тип. Это наркотик. С ним связываются, когда хотят убить себя медленно и с кайфом.

— Ты не ответила.

— Я не хочу говорить об этом по телефону. Приезжай. Лизу успокоим, потом поговорим.

Я сбросила вызов. Смотрела в окно такси, на пролетающие дома, деревья, людей, которые шли по своим делам, не подозревая, что внутри меня сейчас адский коктейль из лжи, секса и подозрений.

Сестра и Ветров. Два года назад.

Интересно, какую цену заплатила Лена за свои три месяца с ним?

И главное — не была ли она той самой «особенной», для которой Кирилл покупал серёжки?

Нет. Не может быть. Лена — моя сестра. Мы прошли через смерть матери, отца-алкоголика, съёмные квартиры без отопления. Она бы не предала.

...Или предала бы?

Таксист что-то спросил про маршрут. Я не ответила. Потому что в голове крутилась одна фраза Ветрова, сказанная утром: «Правда может разрушить то, что у тебя осталось».

Он предупреждал. И я всё равно шла.

Потому что когда человеку нечего терять, кроме иллюзий, он выбирает правду. Как бы больно ни было.

Я выбрала.

Теперь осталось дожить до завтрашнего вечера.