Он не позвонил на следующий день. И через день. Три дня тишины, и я ненавидела себя за то, что проверяю телефон каждые двадцать минут.

Лена сказала: «Забудь. Это его игра. Ты ведёшься».

Я ответила: «Я не ведусь. Мне просто нужно имя».

Врала себе так же умело, как Кирилл врал мне.

Четвёртый день — сообщение в мессенджере. Номер не сохранён, но я узнала. Без подписи. Одно предложение:

«Приезжай завтра в восемь. Скину адрес. Обсудим твой вопрос».

Обсудим твой вопрос. Как будто речь о дизайн-проекте, а не о моём разбитом браке.

Я не спала всю ночь. Ворочалась на узком диване съёмной двушки, смотрела, как луна ползёт по потолку, и думала о нём. О пальцах, обвивающих стакан. О голосе — низком, с хрипотцой, которая обещала либо боль, либо нечто, что болью не назовёшь, но и лекарством — тоже.

Лиза проснулась в три с криком. Мне показалось, что кто-то ломится в дверь.

— Мама, мамочка, я боюсь.

— Тсс, зайка. Здесь никого нет. — Я прижала её к груди, гладила по спутанным волосам, чувствовала, как быстро бьётся её сердце. — Это просто сон. Я рядом.

— Папа приснился. Он уходил и не обернулся.

У меня остановилось дыхание.

— Папа любит тебя. Он просто... растерялся.

Очередная ложь. Но для четырёх лет — спасительная.

Я укачала дочь, уложила обратно в кроватку, а сама села на кухне, обхватив колени. Часы показывали 3:42. До встречи с Ветровым — шестнадцать часов восемнадцать минут.

Я не должна ехать. Я должна быть умной. Должна вести себя как женщина, у которой есть дочь и адвокат, а не как подросток, впервые увидевшая опасность.

Но сила, с которой меня тянуло к нему, была сильнее разума.

В двадцать минут восьмого я стояла перед зеркалом в прихожей. Джинсы, белая рубашка, минимум косметики — только тушь и прозрачный блеск для губ. Волосы распущены — до пояса, светлые, с природными пепельными прядями.

— Ты похожа на девочку на собеседовании, — сказала я своему отражению.

Отражение промолчало. Зато взгляд был такой: «Ты знаешь, что это не собеседование».

Адрес — элитный ЖК в центре, в двух шагах от Патриарших. Дом из чёрного стекла и бетона, без вывесок, с консьержем в униформе, похожей на военную. Меня пропустили по списку — даже имя не спросили, только кивнули.

Лифт на последний этаж. Двери открылись, и я шагнула в квартиру, залитую сумерками.

Панорамные окна от пола до потолка, вид на город — тысячи огней, мерцающих как россыпь осколков. Мебель минималистичная: чёрная кожа, серый бетон, акценты из меди. Холодно. Дорого. Пусто.

— Ты не вовремя, — голос из темноты.

Я обернулась. Ветров стоял у окна, держа телефон у уха. Заканчивал разговор.

— Нет, я сказал — без вариантов. Переделаете проект к пятнице или ищите другого инвестора.

Он сбросил вызов и посмотрел на меня. Без улыбки. С той же холодной оценкой, что и в баре. Но теперь я видела больше — усталость в складках у рта, пятно от кофе на белой футболке, лёгкую небритость, которая делала его похожим на пирата.

— Ты рано.

— Ты сказал к восьми. Сейчас без десяти.

— Я сказал приезжай. Не значит, что я готов.

— Тогда зачем звал?

Он прошёл мимо меня, в сторону кухни — открытой, блестящей стерильностью. От него пахло табаком, мятой и чем-то ещё — лесом после дождя. Я не пошла за ним. Осталась стоять в гостиной как вкопанная.

— Будешь? — Он поднял бутылку красного.

— Не откажусь.

Он налил два бокала, один протянул мне. Наши пальцы не коснулись — остановились в полуметре. Но мне показалось, что между ними пролетела искра. Синяя. Обжигающая.

— Ты так и будешь стоять столбом? — спросил он.

— А ты так и будешь избегать моего вопроса?

Вздохнул. Сел в кресло — чёрное, угловатое, трон для короля без королевства. Я села напротив, на диван, спиной к окну. Так хуже — он видел всё моё лицо, а я его — только вполоборота из-за света.

— Я подумал, — начал он медленно, — что, может, не стоит тебе знать имя.

— Это не тебе решать.

— Это моё имя — «Александрит». Если вылезет скандал, мне не нужна плохая репутация.

— Ах вот оно что. — Я рассмеялась — сухо, без веселья. — Ты боишься за бизнес. А я, значит, могу гнить в неведении.

— Ты не гниёшь. Ты строишь карьеру, растишь дочь. Тебе не нужно ворошить дерьмо.

— Откуда ты знаешь про дочь?

Пауза. Он отпил вино, поставил бокал на столик. Медленно, подчёркнуто медленно, провёл пальцем по ободку — круговое движение, от которого мой пульс подскочил до ста ударов.

— Кирилл говорил. Когда выбирал серьги, трепался о семье. О том, какая у него «замечательная жена и чудесная дочка». — Голос Ветрова сочился иронией. — Замечательным жёнам обычно не дарят александриты на стороне.

— Заткнись.

— Больно?

— Словно тебя трахают ножом в живот.

Он наклонился вперёд, локти на колени. Теперь наши лица разделял метр. Я видела тени под его глазами, почти фиолетовые. И бешенство, которое он пытался запереть где-то глубоко внутри.

— Послушай, Анна. Я много раз был на твоём месте. В смысле — свидетелем чужих драм. Приходят жёны, любовницы, матери, сёстры. Просят назвать имя, показать чек, дать записи с камер. И каждый раз это кончается одинаково. Кто-то плачет. Кто-то бьёт посуду. Кто-то идёт и убивает соперницу. А я потом отвечай.

— Я никого не убью.

— Пока не знаешь, кто она.

— Поэтому и хочу узнать.

Он долго смотрел на меня. Так долго, что я успела изучить каждую морщинку у его глаз, каждый миллиметр шрама над бровью. Вблизи он был ещё опаснее. И ещё красивее — неправильной, пугающей красотой, как античная статуя, найденная на месте побоища.

— У тебя есть партнёр? — спросил он вдруг.

— Что?

— Партнёр. Мужчина. Любовник. Кто-то, кто согревает постель, пока бывший муж тратит деньги на левых баб.

— Это не твоё дело.

— Становится моим. Потому что если я скажу тебе имя, ты можешь наломать дров. А мне потом расхлёбывать.

— Я не идиотка.

— Ты — женщина, которую предали. Идиотками становятся именно такие.

Он встал, прошёлся по комнате. Белая футболка обтягивала спину — широкая, мускулистая, с впадиной вдоль позвоночника. Я не должна замечать такие детали. Но они въедались в сетчатку.

— Так что ты предлагаешь? — спросила я в спину. — Молчать и жить дальше, как будто ничего не случилось?

— Я предлагаю торг.

— С тобой?

— Со мной.

Он развернулся. Скрестил руки на груди. В этот момент в нём было что-то от надзирателя — того, кто знает все твои слабости и ждёт, когда ты споткнёшься.

— Ты проведёшь со мной одну ночь. Добровольно. По-честному. Без дураков. И наутро я скажу тебе имя. Всё, что знаю: как зовут, когда приходила, что выбирала. Даже видео с камер, если захочешь.

Воздух в комнате стал вязким.

Я слышала, как в ушах пульсирует кровь. Как шумят трубы в стенах. Как где-то далеко — возможно, сверху или снизу — женщина смеётся над чьей-то шуткой.

— Ты серьёзно?

— У меня нет привычки шутить такими вещами.

— Ты предлагаешь мне переспать с тобой в обмен на информацию о любовнице мужа? — Я чеканила слова, чтобы не выдать дрожь. — Ты больной, Ветров.

— Возможно.

— Это шантаж.

— Это честная сделка. — Он сделал шаг вперёд. — Ты даёшь мне тело. Я даю тебе правду. Никто не заставляет. Никто не угрожает. Просто бизнес.

Бизнес. Он назвал это бизнесом.

Меня замутило. От себя. От него. От того, что внизу живота уже пульсировало — тупо, настойчиво, как второй пульс, о существовании которого я забыла после рождения Лизы.

— А если я скажу нет?

— Ты не скажешь.

— Почему ты так уверен?

Он подошёл. Теперь между нами не было метра. Только запах, только напряжение, только воздух, который можно было резать ножом.

— Потому что я вижу, как ты дышишь. — Он опустил взгляд на мою грудь — рубашка натянулась от частых вздохов. — Вижу, что зрачки расширились. Вижу, как твои пальцы сжимают бокал. Ты борешься с собой, Анна. Но ты уже проиграла.

— Не читай меня.

— Не надо читать. Ты открытая книга. С самой грязной главой.

Его рука коснулась моего запястья.

Миллион мурашек. Я ненавижу это слово. Скажу иначе: кожа стала чужой, покрылась невидимыми иглами, каждая из которых горела. Он провёл большим пальцем по внутренней стороне — там, где вена бьётся чаще всего.

— Отпусти.

— Не хочешь — уйди. Дверь открыта.

Но я не уходила.

Потому что он был прав. Я уже проиграла. В тот момент, когда увидела его в баре. В тот момент, когда пошла на этот адрес. В тот момент, когда надела белые кружевные трусы — неудобные, красивые, купленные год назад для медового месяца, который так и не случился.

— У тебя есть дочь, — сказал он тихо. — Ты должна быть дома. Но ты здесь. Задай себе вопрос: почему?

— Потому что ты — ублюдок, который манипулирует женщинами.

— Я — мужчина, который никогда не врёт. В отличие от твоего мужа.

Его пальцы сжались — крепче, почти до боли. У меня перехватило дыхание.

— Я подумаю, — выдохнула я.

— Нет. Думать не надо. Надо либо соглашаться, либо уходить.

— Ты не оставляешь выбора.

— Выбор — это иллюзия. — Он наклонился, и его губы оказались в сантиметре от моего уха. — Ты уже выбрала, как только переступила порог.

Я закрыла глаза.

В темноте под веками плыли красные круги. Перед глазами — Лиза, её улыбка, её доверие. Кирилл в день свадьбы. Я в белом платье, он в смокинге, оба пьяные от счастья.

И то, как оно разбилось.

— Одна ночь, — сказала я, не открывая глаз. — И утром ты говоришь всё.

— Всё.

— Если соврёшь, я тебя убью.

— Договорились.

Он отстранился. Я открыла глаза.

Ветров смотрел на меня как хищник, который наконец загнал добычу в угол. Ни торжества. Ни жестокости. Только что-то дикое, первобытное, затянутое плёнкой его обычной холодности.

— У тебя есть правила? — спросил он.

— Не делать больно.

— А если больно — это часть игры?

— Тогда предупреждать.

— Хорошо. Ещё?

— Не оставлять следов на видных местах. У меня дочь.

Он кивнул. Что-то дрогнуло в его лице — тень понимания. Или презрения. Я не смогла прочитать.

— Раздевайся.

— Здесь?

— Ты хотела правду. За неё нужно платить.

Я расстегнула первую пуговицу рубашки. Пальцы дрожали так сильно, что я едва справлялась.

— Не торопись. — Он сел обратно в кресло, взял бокал. — Я никуда не спешу.

Вторая пуговица. Третья. Он пил вино и смотрел — без стеснения, без фальшивой галантности. Просто оценивал. Как произведение искусства, которое готов купить, но не уверен, стоит ли.

Четвёртая. Рубашка распахнулась, обнажая кружевной лифчик. Чёрный, потому что белый казался мне слишком невинным для этой ночи.

Он не прокомментировал. И это было хуже любых слов.

— Продолжай.

Я скинула рубашку на пол. Замёрзла — или от кондиционера, или от его взгляда. Руки опустились к поясу джинсов.

— Ты боишься, — сказал он.

— Нет.

— Врёшь. У тебя трясутся пальцы.

— От холода.

Он поставил бокал. Подошёл. Встал за моей спиной — так, что я чувствовала жар его тела, но не касалась.

— Если не хочешь — уходи. Я не держу.

— Я остаюсь.

— Тогда дыши.

Его руки легли на мои плечи. Через лямки бюстгальтера я чувствовала тепло его ладоней — широких, с длинными пальцами. Он начал массировать — медленно, сильно, вминаясь в мышцы, разбивая узлы напряжения, которые копились годами.

У меня подогнулись колени.

— Что ты делаешь?

— Помогаю тебе расслабиться. Ты слишком жёсткая.

— Я архитектор.

— Я заметил. Ладно, поворачивайся.

Я повернулась. Мы стояли лицом к лицу — я полуголая в трусах и лифчике, он полностью одетый, но с расстёгнутыми пуговицами на футболке, открывающими ключицы и начало грудных мышц.

— Зачем тебе это? — спросила я. — Ты мог бы получить любую женщину. Зачем играть в эти игры со мной?

Он взял меня за подбородок, заставил смотреть в глаза.

— Потому что ты — не любая. Ты та, кто не сломалась, когда её предали. Ты пришла сюда с требованием, а не с мольбой. И ты дрожишь не от страха. — Он провёл большим пальцем по моей нижней губе. — От желания. Которого ты себя лишала годами.

Я не сдержала стон. Тихо, сквозь зубы — но он услышал.

— Вот так, — сказал он. — Не борись с собой. Просто будь.

Его рот накрыл мой.

Поцелуй не был нежным. В нём не было карамели и «люблю». Он был как первый глоток воды после долгой жажды — жадный, неумелый, в котором смешались голод и облегчение. Он пах виски и чем-то своим, непередаваемым. Его язык скользнул внутрь, и я ответила — так, как не отвечала мужу последние два года, когда секс превратился в рутину «давай быстрее, Лиза проснётся».

Ветров целовал и одновременно расстёгивал лифчик — одной рукой, ловко, будто делал это тысячу раз. Тысячу — наверное, так и было.

Ткань упала. Я осталась в одних трусах, и его взгляд скользнул вниз, на мою грудь. Небольшую, но чувствительную, с сосками, которые уже затвердели от воздуха и его близости.

— Красиво, — сказал он без комплимента. Просто констатировал факт. — Не трогала себя долго?

— Не твоё дело.

— Моё. Сегодня каждое твоё "не твоё дело" — это моё. Потому что ты отдала мне ночь. Полностью.

Он подхватил меня на руки. Я вскрикнула — не от страха, от неожиданности. Он нёс меня в спальню, и я видела его профиль — жёсткий, сосредоточенный, с хищным блеском в глазах.

Спальня оказалась такой же минималистичной: огромная кровать с чёрным постельным, никаких лишних вещей, только лампа на прикроватной тумбе и часы с секундной стрелкой — она щёлкала громко, отсчитывая время до того, как я перестану быть Анной Громовой, архитектором и матерью, и превращусь в нечто, чему нет названия.

Он опустил меня на кровать, на самую середину. Чёрные простыни холодили спину.

— Лежи.

— Что ты собираешься делать?

— Всё, что захочу.

Он стянул футболку через голову.

Моё дыхание остановилось.

Потому что его тело — это не киношный рельеф. Это карта боли. Шрамы. На рёбрах — длинные, как после ножа. На животе — пунктир заживших ран. И татуировка — не как у Кирилла, пафосная с датой. А целая история, выгравированная на коже: череп, перевитый розами, и под ним латынь: "Memento mori".

Помни о смерти.

— Кто ты, Ветров?

— Тот, кто сегодня сделает тебе больно и хорошо. — Он навис надо мной, опираясь на руки. — А завтра ты возненавидишь себя за то, что тебе понравилось.

— Ты слишком самоуверен.

— Ты слишком много говоришь.

Он поцеловал меня в шею. Не там, где целуют любовники. Там, где бьётся сонная артерия — в точке, от которой всё тело становится одним нервом.

Я выгнулась дугой.

Пальцы запутались в его волосах — жёстких, тёмных, с проседью у висков. Он пах потом, табаком, опасностью. Я вдыхала этот запах, как кислород.

Его губы спустились ниже. Ключицы. Ямочка между ними. Грудь. Он взял сосок в рот — не сразу, сначала обвёл языком, подразнил дыханием, а потом втянул резко, почти больно.

— Ах... — Я закусила губу, чтобы не закричать.

— Не сдерживайся. Здесь никто не услышит.

— Я не... ох... не привыкла.

— Привыкнешь.

Он ласкал грудь, одновременно спуская руку вниз, к резинке трусов. Пальцы скользнули под ткань — и я умерла. Потому что он нашёл клитор сразу — без разведки, без "тебе здесь нравится?".

Просто нашёл. И надавил.

Моё тело выгнулось как тетива. Из горла вырвалось что-то среднее между стоном и ругательством.

— Чувствительная, — констатировал он. — Хорошо.

— Ты... ты слишком быстро...

— Это только начало.

Он стянул трусы, резко, в одно движение оставив меня полностью обнажённой. Я лежала под ним, беззащитная, открытая для его глаз, его рук, его желания. И ненавидела себя за возбуждение, которое уже пропитало простыни.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Я подняла взгляд. В его гладах плескалась тьма.

— Ты хочешь этого?

— Да. — Слово вырвалось само, без разрешения моего разума.

— Скажи чётко.

— Хочу.

— Чего?

— Тебя. Внутри.

Он усмехнулся. Достал из тумбочки презерватив, зубами разорвал упаковку. Стянул брюки и бельё — я не успела даже рассмотреть, но почувствовала тяжесть, когда он лёг сверху, раздвинул мои бёдра коленом, вошёл.

Не поцелуем. Не прелюдией. Сразу — резко, глубоко, до предела.

Я закричала.

Не от боли — от полноты. От того, что внутри оказалось пусто два года, а теперь туда ворвался ураган.

Он замер.

— Нормально?

— Не останавливайся.

— Я и не собирался.

Начал двигаться. Медленно сначала. Каждый толчок — как вопрос, на который я отвечала стоном. Потом быстрее. Жёстче. Его пальцы впились в мои бёдра, оставляя синяки — я знала, что они будут, и почему-то хотела их. Как метки. Как доказательство этой ночи.

— Громче, — рыкнул он.

— Ветров...

— Саша. Называй меня Саша.

— Саша... пожалуйста...

— Чего?

— Сильнее.

Он вбивался в меня, и мир сузился до границ этой постели. Я слышала только наши дыхания, шлепки тел, его редкие, хриплые «да». Боль смешалась с наслаждением так плотно, что я перестала их различать.

Он перевернул меня на живот, задрал бёдра, вошёл сзади. Ещё глубже. Ещё запретнее.

— Твоё тело... — прошептал он, наклоняясь к уху. — Оно создано для этого. Жаль, муж не умел им пользоваться.

Не надо было напоминать про мужа. Но в этой позе, в этом положении — лёжа лицом в простыни, с мужчиной, который берёт меня как вещь — я почувствовала прилив дикого, животного возбуждения.

— Саша...

— Терпи.

Удар. Ещё. Ещё.

Оргазм накрыл меня как цунами — без предупреждения, без намёка. Я кончила с криком, выгибаясь, вцепившись ногтями в простыни, чувствуя, как пульсирует внутри, как он продолжает двигаться, не давая опомниться.

Через минуту — второй. Третий, когда он перевернул меня на спину и вошёл снова, глядя в глаза.

Он не кончил. Или кончил потом, когда я уже потеряла счёт времени и ударов сердца.

Мы лежали в темноте. Я чувствовала его дыхание на своей шее, тяжесть его тела на себе. И странную, неправильную нежность.

— Завтра, — сказал он тихо, — я скажу имя.

— А если я передумаю? Если сейчас встану и уйду?

— Не передумаешь.

— Почему?

— Потому что ты, Анна Громова, никогда не отступаешь. И потому что ты уже поняла: мой торг не про имя. Он про то, чтобы ты вернулась.

Я закрыла глаза.

Стрелка на часах щёлкнула — 3:00 ночи. Где-то спала Лиза. Где-то, возможно, плакал Кирилл. А здесь, в этой чёрной постели, начиналась история, у которой не было названия.

Только чувство: я только что переспала с дьяволом. И хочу повторения.