Именно интерпретация и в разговорной речи, и, конечно, в художественном тексте прежде всего выражает подлинную сущность, смысл человеческого общения.

Когда мы говорим о человеке, мы обязательно предполагаем, что это действующий, мыслящий, говорящий человек. Даже если молчит, он существует только в сопряжении с текстом. Чем бы мы ни занимались, в нас живет внутренний текст, заполненный образами мира.

«Выход на слово» привычен и прост, если все внимание обращено на технику произнесения, на тот пресловутый «мундир, скрывающий человека».

Однако человека раскрывает лишь то, что стоит за словом. Об этом Давид Самойлов:

В мире нет затертых слов.

Их глубину до самых недр взрывает потрясенный гений.

Но слово «выговоренное» – только оболочка, поверхностный слой бесконечной работы души, работы, которую нам не дано измерить, но дано неисчислимое богатство – и в первую очередь русская проза и поэзия. На наше счастье…

Проза и стихи, особенно классические, – широкое ассоциативное поле, где живут метафорические связи, стоящие за словами и событиями. Проза, как правило, это рассказ о том, что было, и можно вернуть зрителю «зрелище» событий через «вымыслы воображения».

Знания, опыт – ничто без мощного воображения, основы актерского творчества.

Время интернета, со всеми его несомненными преимуществами, все больше превращает многогранный содержательный текст в информативный: беглое чтение короткой страницы, отдельных эпизодов, восприятие текста практически как новостного сюжета, вне его целостности и глубины. Чтение «на бегу», мимоходом, не теряя времени…

Давно подмечено, что старшеклассники с трудом стали воспринимать, осознавать большие объемы литературного текста. А то, что трудно, часто становится неинтересным – как тут прочесть «Онегина», «Обломова», «Тихий Дон», «Живи и помни»… список бесконечен.

Подлинное чтение – это погружение вглубь, мощная работа воображения, счастье сопереживания, подлинный катарсис… Возможность встать на место героя, быть с ним и в нем, приближаться к идеалу, почувствовать ужас преступления и боль раскаяния.

«Разбор» – погружение вглубь страницы – помогает увидеть сложность и многозначность текста, его изменчивость, гибкость, подвижность и научиться работать с его метафоричностью; понимать обстоятельства, видеть мотивы, связи, отношения и мыслить творчески.

Что ж говорят об этом мастера?

«Начинаю понемногу роль осваивать в разборе», – сообщает А. Калягин;

«Вникаю в текст», – говорит В. Езепов,

«С определения общего замысла» начинает работу С. Голомазов;

«Ищет образ через его речь» В. Машков;

«Не читаю, сразу разбираю. Выходя сразу на площадку, пробую образ», – признается Е. Миронов;

«Смысл, действие, отношение» ищет А. Покровская;

«Начинаю работу с анализа сути, глубокого смысла, стоящего за словами. Этапы не назову, отдельно не получается. Всё вместе», – отвечает И. Ясулович.

Интерпретация текста драмы и прозы – реализация множественности заложенных автором смыслов в контексте сегодняшнего дня; глубинное прочтение; ступеньки внутрь страницы. Каждое время читает пьесу по-своему, и оправдать можно любое решение.

Одно из главных понятий Школы – поиск «смыслов», здесь и сейчас, при разборе авторского текста.

«Знаю, о чем говорю», – это простая формула Михаила Чехова, по-моему, определяющая, отвечает А. Бородин;

«Понять и донести "смысл"», – отвечают Д. Брусникин, К. Богомолов, А. Шапиро, С. Юрский, М. Матвеев, М. Миронова.

Одно из главных понятий «системы» – поиск «смыслов» при разборе, при погружении в авторский текст.

Многозначность и тайны авторских «смыслов»

А. Пушкин – И. Тургенев – Л. Толстой – А. Чехов

А. Пушкин. «Медный всадник». Катастрофическое наводнение 1824 года в Петербурге произошло, когда Пушкин был в ссылке, в Михайловском. Но к нему поэт возвращается в 1833 году, в Болдине – через 9 лет. «Над омраченным Петроградом дышал ноябрь осенним хладом».

Медный всадник на площади – символ вечности города, символ слепой и жестокой власти, символ судьбы маленького человека. Сюжет и вопрос, который с такой мощью прозвучал в русской литературе: как спасти, как защитить маленького человека.

На одном из домов по Большой Морской врезана в стену фраза: «Вышина воды 7 ноября 1824 года». Старинной надписи уже два века, и сегодня до нее от земли больше метра, а в те времена уровень воды в полдень достигал четырех метров.

Сегодняшняя реальность по-новому связывает нас не только с наводнением времен Пушкина, но и с угрозами мировому будущему. Когда сегодня вчитываешься в это пушкинское произведение, там вдруг обнажается ключевая фраза, принадлежащая государю: «С Божией стихией царям не совладеть». Вот сегодняшний ключ к этому тексту. Да, сегодня мы видим, что никто не может совладать со стихией, в этом провозвестие Пушкина, через двести лет до нас доходит это его предупреждение. Не трогайте мироздание, оно развивается по своим законам. И если «С Божией стихией царям не совладеть», тогда вся история наводнения – это история победы разъяренной стихии над человеком за какую-то нашу вину. И сегодня это понимание особенно актуально.

Дорога «вглубь» страницы – это всегда интенсивность и свобода нашего воображения, подлинное чудо поисков и открытий. И когда речь идет о литературном тексте, то возникает ключевая для актера проблема – присвоение всей спрятанной в глубинах авторского текста содержательности.

Чем бы мы ни занимались, в нас звучит внутренний текст. Реальность живет в нашем воображении и перерабатывается в слова, целенаправленные и осмысленные.

«Евгений Онегин». Читаем. Но о чем? Какого «понимания» ждет от нас автор?

Роман, начатый в 1823 году в южной ссылке, продолженный в северной и законченный в 1830 году. У самого Пушкина – новый и трудный жизненный опыт. Есть свой опыт и у читателя – он живет в нашей памяти и воображении. Воображение «тащит из-за кулис», восстанавливает связи и взаимоотношения, раскручивает нашу эмоциональную творческую память. И возникают неожиданные оценки, иные взгляды – осмелюсь вспомнить ахматовское «тогда я начинаю понимать».

Да, конечно, автор – Пушкин, но как много нового мы понимаем в тексте, пропущенном через наши сегодняшние знания!

Почему два века Онегин остается нашим любимым героем?

И Татьяна, отказывая, расставаясь:

Может быть потому, что и сегодня мы, вслед за Татьяной, понимаем главное в Онегине:

Мгновенная отсылка в прошлое и больше ничего не надо говорить. Онегин «знает».

И понятно, почему Татьяна, несмотря на нежданность, вызывающую неуместность его вторжения, приняла его и ответила. Она знает:

В вашем сердце есть

И гордость и прямая честь.

Их связывает навсегда общее прошлое. Общее «знание» – видения воображения.

Жизнь героев в «Онегине» для нас подлинна, реальна еще и благодаря хроникальной точности событий.

Татьяна видела Онегина всего три раза: приезд Ленского и Онегина в дом Лариных весной, объяснение в саду летом и встреча в Татьянин день зимой.

И все расчислено по дням! В примечаниях Пушкин подчеркивает: «Смеем уверить, что в нашем романе время расчислено по календарю».

И мы покорены мгновенной страстью Татьяны, невероятным чудом вечной любви.

А вот вторая глава: такой легкий, почти непритязательный рассказ.

Наследство, деревня, соседи, поэт, молодые девушки. Но это сюжет, а что может быть за ним? Как это лично «я», сегодня и сейчас, воспринимаю?

Деревня, где скучал Евгений,

Была прелестный уголок.

«Почтенный замок», высокие покои, штофные дорогие обои, царские портреты, комфортабельное богатое поместье…

Но неожиданно – «все это ныне обветшало». Оказывается, здесь совсем не «замок», а убогий старый дом, где сорок лет хозяин пил по маленькой («мух давил» – так это занятие называлось), сорок лет от скуки в окно смотрел, сорок лет с ключницей бранился. И всего-то добра «в покоях» – тетрадь расходов, «наливок целый строй» и «календарь осьмого года». Да, не дворец этот «почтенный замок», и дивану пуховому давно больше сорока, и портреты вместе с обоями давно обветшали, сколько уж минуло со времен «умной старины». Все, все полно пушкинской печальной иронии.

Но есть же соседи, что «сначала все к нему езжали…» (Пушкин покажет их в пятой главе, где все они соберутся на именинах Ольги). Да кто же эти «все», от которых бежит Онегин с заднего крыльца? Толстый Пустяков, Гвоздин, владелец тощих мужиков, Скотинины, Петушков, Буянов, еще один – тяжелый сплетник, старый плут, обжора, взяточник и шут. Сразу откликается наш культурный опыт – Фонвизин, Гоголь…

Однако все это пока описание, слова. А что за ними? Необходим ли нам партнер или достаточно слушателя? Чтение или живой разговор со зрителями-партнерами?

Вот здесь и помогает «третий объект» – то, что «мы тащим из-за кулис».

Ведь стоит нам о чем-то заговорить, наши глаза непроизвольно показывают – как мы воспринимаем сказанное, что «видим», какие у нас «отношения» с картинкой и что мы «показываем» партнеру.

Здесь и спрятан секрет: талантливый человек, не играя роль – образ, но «зная», пропустив через себя, может войти в него и точно дать увидеть другим. Тогда это и есть живой диалог.

Онегинских соседей мы можем воспринять по-разному: глазами автора, глазами Онегина, своими собственными глазами.

У каждого из нас свой «третий объект» – свой Онегин, своя Татьяна, свои мгновения памяти-образы всего, что можем представить в воображении, зримые, мгновенные, свернутыевидения нашего опыта жизни..

И это не «картинка», а именно мое личное восприятие, моя позиция, и она рождается непроизвольно, без игры, без раскраски.

Вспомним, как в жизни происходит. В разговоре называем знакомое имя. Собеседник тут же откликается – как будто на мгновение увидев внутренним взором – подробно или в какой-то детали – да, да… Или – нет, нет, не знаю… пространство «третьего объекта» пока пусто… И мы погружаемся в воображение, заполняем пространство нашим Знанием – не галлюцинации, конечно, мгновения памяти, сигналы, следы знания…

Проза, особенно классическая, – широкое ассоциативное поле, где живут метафорические связи, стоящие за словами и событиями. Проза, как правило, это рассказ о том, что было, и актер может вернуть зрителю «зрелище» событий через «вымыслы воображения».

Еще одна удивительная история. Пушкин 1833 года. «Осень». Время зрелости, время прозрений.

Финальные строфы:

X

XI

XII

Да, чистый точный классический шестистопный ямб, одинадцать восьмистиший… но в последнем, XII, лишь одна строка, три стопы, четыре слова, и она не завершена рифмой… строка жестко разрывается точкой после первой стопы…«Плывет». Как будто закончена история. Почему? Вернемся, смотрим: «но чу! – матросы вдруг кидаются, ползут вверх, вниз».

Строка тоже не закончена, но главное сказано: люди отправляют громаду-корабль в плавание.«Плывет.» И здесь же, в той же строке, но после точки: «Куда ж нам плыть?» Кто ответит и кто знает?

Нередко исследователи называют пушкинский вопрос риторическим, формальным, но это совсем не так!

Не может быть у Пушкина случайности, неточности. Есть какой-то секрет, поэт сознательно разрушил финальную строку…

Вернемся в 1829 год. «Евгений Онегин», восьмая глава.

Здесь, в финале романа, единожды в творчестве Пушкина, появляется «магический кристалл» воображения.

«Куда ж нам плыть?» сквозь магический кристалл рождается поэзия, открывается истина. И если поднести «кристалл» к глазам, взрываются смыслы, открывающие простор миру интерпретаций.

Есть ссылки на некий черновой вариант:

Какие берега

Теперь мы посетим:

Кавказ ли колоссальный,

Иль опаленные Молдавии луга,

Иль скалы дикие Шотландии печальной,

Или Нормандии блестящие снега,

Или Швейцарии ландшафт пирамидальный?

И. Тургенев. «Записки охотника». Вот привычное для нас и всегда загадочное (что удивительно) описание природы у Тургенева. Это ведь никогда не созерцание картинки, а метафора, в которой открывается тайный, глубинный его замысел – «пейзаж» всегда соотносится со «смыслом». Однако и это открытие необходимо уметь сделать, но оно возможно только при подробном разборе.

В «Записках охотника» есть страшная история о прикованной к постели женщине – «Живые мощи» (1874). Она начинается с безмятежной картины утра. И только когда несколько раз «прокрутишь» для себя картину, вдруг понимаешь, что «высокий покой утра» – это то, в чем Лукерья живет и спасается. Тургенев создал контрапункт, картину «светящегося мира», адекватную ее трагедии.

Или в рассказе «Певцы» (1850) – герой выходит из кабака, потрясенный пением пьяницы Яшки-турка. Не может уйти, не может забыть, останавливается, а потом, как подкошенный, падает и засыпает. Тургенев долго погружает нас и в эту невероятную ночь, и в невозможность оторваться от искусства, в катарсис, который испытывает человек, столкнувшись с великим талантом. Отошло в сторону все – этот ужасный угол, где его ждет ночлег, кошмарный овраг, который разделяет две половинки нищей деревушки, убогая пивная, от которой струится один луч света, и, может быть, это не свет лампы, а свет таланта, порадоваться которому и шли через овраг жители села. Люди с их сложной, неудавшейся, нищей жизнью, о которой забывалось перед величием человеческого дарования, такого же, наверное, прекрасного, как величие природы. А потом реальность возвращалась с удвоенной силой и болью…

И весь этот объемный многозначный тургеневский мир может оживать в слове благодаря гипнотической силе личного опыта и воображения.

Вот еще два замечательных примера важности разбора для понимания текста.

«Отцы и дети». События происходят в 1859 году. Много персонажей, но в основном речь идет о двух семьях – Кирсановых и Базаровых. Удивительно, что Тургенев незаметным образом исчерпывающе о них рассказывает. Если вчитаться, мы знаем о них все. Мы знаем, что отцу Кирсанова 46 лет, его сыну Аркадию, другу Евгения Базарова, 23 (автор замечает, что за год до его рождения, в 1835 году, умер его дед).

Мы знаем все их отношения. Но если заглянуть «вглубь» страницы, неожиданно видны новые обстоятельства. Потому что мы подходим к тексту и к персонажам так, как учил и советовал Немирович-Данченко в беседах с молодыми актерами: «Подходите к тексту художественному так, как если бы вам была дана такая роль».

А если нам дана такая роль, как Базаров-старший, Василий Иванович? Казалось бы, роль проходная, он появляется в романе нечасто и не как ведущий персонаж, однако ведущим персонажем он становится в конце, в сцене на кладбище.

Мы встречаемся со стариком Базаровым (несколько раз его так называют – да и сын называет его стариком). Но автор называет его Василий Иванович. Высокий человек в старом, накинутом на плечи военном мундире. Потом мы узнаём, что ему 62 года, он об этом говорит сам. Узнаём, что он штабной лекарь, военный врач, – и не только по тому, что на нем поношенный мундир. Мы узнаём, что дед Кирсанова был бригадным генералом, и понимаем, что Василий Базаров служил как военный врач под началом у Кирсанова-деда. Да и поместья их находятся недалеко друг от друга, на юге России.

Начинаем разматывать жизнь Василия Ивановича Базарова, и нам открываются очень интересные вещи. Этот старик в поношенной одежде очень бедный, о чем все время говорит Базаров-младший. Живет в маленькой деревушке своей жены, мелкопоместной дворянки, в деревушке то ли 12, то ли 20 крепостных (события происходят за два года до освобождения крестьян).

Мы вчитываемся и открываем для себя многое!

Лучшая комната в его доме – кабинет, предоставленный для ночлега сыну, и там все счастливое прошлое Базарова-старшего, человека образованного, награжденного когда-то за сочинение серебряной медалью; на стене висит его диплом под стеклом.

Базаров – штаб-лекарь, хирург, военный врач. В России это было высокое армейское звание, дававшее личное дворянство и большую пенсию. Выпускались лекари несколькими университетами, и к середине XIX века медицинских университетов в России существовало только четыре.

И мы понимаем, что Василий Иванович Базаров родился в конце XVIII века, в 1797 году, и примерно с 1820 года был врачом в армии. Василий Иванович состоял в бригаде у генерала Кирсанова, именно в Южной армии, где служили и декабристы – участники Южного общества. (А «отставили» генерала только в 1835 году «за неудачные маневры».) «Я у вашего дедушки в бригаде служил, – говорит Базаров, – я, которого вы изволите видеть теперь перед собою, я у князя Витгенштейна и у Жуковского пульс щупал! Тех-то, в Южной-то армии, по четырнадцатому, вы понимаете (и тут Василий Иванович значительно сжал губы), всех знал наперечет. Ну, да ведь мое дело – сторона, знай свой ланцет, и баста!»

Заметим – неслучайно сжал губы значительно, неслучайно вспомнил 14 декабря и Сенатскую площадь…

Вот золотое время Василия Ивановича! Армия генерала Витгенштейна квартировала в Молдавии, и Базаров получил орден Святого Владимира за участие в борьбе с чумой в Молдавии в 30‑е годы, и, значит, был уволен из армии позже.

В деревенском доме семья жила, говорит Евгений, «года два сряду, потом мы наезжали. Мы вели бродячую жизнь».

Двадцать лет армейских скитаний… С женой и сыном Евгением, которому в 1959-м около 30, и детство его пришлось на начало 1930‑х…

Так в чем дело? Почему бывший полковой штаб-лекарь, несмотря на прежнее высокое армейское звание, дававшее личное дворянство и высокую пенсию, – так беден? Почему не получает военную пенсию? Почему живет в «домике из шести крошечных комнат», да и тот принадлежит его жене? Что случилось?

Но вот заходит разговор о карточной игре: «Имел я эту страсть в молодости – точно; да и поплатился же я за нее!»

Так Василий Иванович игрок? Он проиграл казенные деньги? И скандал, возможно, стал причиной увольнения без пенсии? Начинают рождаться новые смыслы, читаются иные отношения и связи. Перед нами встает совершенно другая, сложная, трагическая фигура, человек с изломанной судьбой, совсем не развалина, не малограмотный старик, у которого нет ничего за душой, кроме разговоров. Он живет прошлым и пытается как прежде лечить, читать старые книги, да и где ему взять деньги на новые…

Базаров-сын так уклончиво говорит об отце, так трудно ему находиться в родном доме, потому что знает всю историю жизни отца и относится к нему с иронией и болью. И, возможно, мы заново серьезно задумываемся о его «нигилизме». Препарирование лягушек в интересах науки – это хотя бы честно и не нуждается в нравственных толкованиях…

Жизнь матери Базарова, если вчитаться и понять тайны вскользь упомянутых событий, окажется глубоко драматичной.

Арина Власьевна «была настоящая русская дворяночка прежнего времени». «В молодости она была очень миловидна, играла на клавикордах и изъяснялась немного по-французски». Небольшое именьице с полутора десятками душ принадлежало отцу ее, секунд-майору, служившему еще при Суворове. Евгений помнил, что дед «…все рассказывал о переходе через Альпы».

Хозяйка дома и пятнадцати крепостных, она была выдана за полкового лекаря против ее воли и безропотно делила с ним его судьбу в течение многолетних странствий и «позабыла музыку и французский язык».

Несчастье с мужем – выход из армии без пенсии, позор и бедность – обрушился и на ее голову. Наверное и поэтому «…постоянно ждала какого-то большого несчастья и тотчас плакала, как только вспоминала о чем-нибудь печальном».

Тайна семьи Базаровых, драматически перевернувшая жизнь каждого, глубоко спрятана автором. Тургенев, как и все великие художники, зашифровывают смыслы, характеры и мотивы поведения героев, и только при тщательном разборе текста мы приближаемся к их к пониманию «смыслов».

А. Чехов «Три сестры». Классика мировой драматургии. Каждый серьезный режиссер считает за честь поставить пьесу Чехова. Интерпретаций – бесконечное множество, на то это и великая пьеса, которая когда-то волновала зрителей мечтой молодых Прозоровых о деятельной, полезной жизни, символом которой служит для них Москва. «Перед нами закрытая дверь, но она вот-вот откроется», – вспоминала Н. Литовцева, жена Качалова, актриса и режиссер-педагог Художественного театра.

Мы знаем постановки этой пьесы, где говорится об отчаянии, надеждах и любви. А что еще можно увидеть в пьесе?

Пятое мая, солнечный теплый полдень, именины Ирины, праздник, и она впервые после смерти отца в белом – сняла траур. Почему же Ольга одета в форменное платье и на ходу занимается школьными тетрадками? Собирается уходить? Почему так странно, между делом поздравляет сестру, много раз напоминая о несчастье? Так, что Ирина не выдерживает – «зачем вспоминать». Как всегда в черном Маша, у нее на коленях шляпка – тоже хочет уйти? А ведь сейчас придут с поздравлениями…

Отношения в доме Прозоровых совсем непохожи на взаимную любовь. Что между ними происходит? И почему так неприветливы сестры со всеми в праздничный день? Да и военных принимают без всякого интереса. Одиннадцать лет живут в городе, а вокруг кроме военных – никого: ни друзей, ни знакомых? И что за странность с братом Андреем? Да, уехал из Москвы одиннадцать лет назад и все эти годы не работал, хотя и пенсии за отца не получал. Да, играет на скрипке, да, старые университетские лекции в руках…

Невероятно – странно или смешно – почему сестры так уверены, что его ждет в Москве профессура? А вот Андрей с ребенком, кажется, пытается что-то читать, но никто из любящих сестер не подходит к ребенку и за колясочку не берется.

И Ольга всегда устает от работы в школе, и у нее болит голова, и Ирина от будущей службы не ждет никакой радости.

Может, и права по-своему «чудовище» Наташа: из окон дует, дом заброшен, долги.

Проходят годы, и все то же – ждем чуда… Едем в Москву… Любопытна сердитая реплика сестры Чехова, Марии Павловны, приведенная А. Кузичевой в книге «Чеховы. Биография семьи», что сестры «с жиру вопили в Москву! В Москву».

Итак, ждем чуда… В спектакле в Берлине на портале сцены висит старое, пожелтевшее, засиженное мухами расписание поездов на Москву…

И такое прочтение пьесы, по-моему, возможно. И это тоже Чехов – труженик, пришедший из страшной провинциальной жизни, русский интеллигент, ненавидевший пустые эмоции и пустые слова.

Сегодняшняя действительность рождает самые неожиданные интерпретации. Постепенно, по мере понимания, «присвоения» текста (С. Угрюмов об этом говорит: «…присвоить "чужие" слова, чтобы не только говорить, но и думать, как персонаж…») все и каждый задумывается о том, что сегодня и сейчас близко, понятно, особенно волнует.

А. Чехов «Дама с собачкой». В поразительной истории любви спрятаны не только многие и разные смыслы, но и скрывается тайный замысел автора.

Попробуем понять…

«Говорили, что на набережной появилось новое лицо: дама с собачкой». Автор прямо не участвует, он сторонний наблюдатель, до него просто доносится праздное любопытство отдыхающих. Жизнь течет мимо, а мы вместе с автором незаметно наблюдаем… Рассматриваем обстоятельства. «Если она здесь без мужа и без знакомых, соображал Гуров, то было бы не лишнее познакомиться с ней». Довольно пошлое начало: подходить в чужом городе к незнакомой женщине… Оказывается, место для знакомства особенное: единственная в курортном городе знаменитая набережная, куда парадно причаливают корабли, сходят на берег гости города, где их встречает любопытствующая «нарядная ялтинская толпа», всё знакомые лица, много генералов… знаменитый павильон как продолжение пространства для избранных, отдыхающих.

Набережная – главное действующее лицо! Никто из привыкших к праздной курортной жизни не приходит на набережную случайно, и «дама с собачкой» тоже хочет стать одной из «приятного общества» на недолгий срок отдыха и лечения. Набережная объединяет, и познакомиться на набережной вполне прилично, знакомство – часть местного этикета.

Со стороны, наблюдая, автор называет по имени одного из отдыхающих. «Дмитрий Дмитрич Гуров, проживший в Ялте уже две недели и привыкший здесь», вполне справедливо рассчитывает на знакомство: дама без мужского сопровождения, а маленькая собачка – знак одиночества в избранном обществе. Потому и встреча у Верне не выходит за пределы «хорошего тона», как и дальнейшее знакомство, прогулки, разговоры. Ничего особенного не случилось, нормальное течение жизни отдыхающих.

Именно в этом качестве предстает он перед Анной Сергеевной – мы знаем и ее имя, знакомство на курорте для нее оправданно! С Дмитрием Дмитриевичем Гуровым мы встречаемся сначала в павильоне Верне на ялтинской набережной, и он производит на нас такое же сильное впечатление, как и на Анну Сергеевну: «В его наружности, в характере, во всей его натуре было что-то привлекательное, неуловимое, что располагало к нему женщин, манило их». Мы легко попадаем в плен его обаяния, как попала и Анна Сергеевна, хотя Чехов будто предупреждает, что встреча для Анны Сергеевны не может быть счастливой, что Гуров – ловец душ, а точнее – тел. Чехов говорит об этом подробно и жестко, но мы продолжаем смотреть на Гурова ее глазами. Может, просто потому, что Анна Сергеевна впервые в жизни полюбила и счастлива. А может, и потому, что так невероятно искренна у автора сцена в Ореанде. А может, просто забегаем вперед, когда настоящая любовь, изменившая обоих, принесет им столько страданий и боли. А ведь для «присвоения» текста первостепенно важно, «что было и что стало», – такой точный и необходимый завет замечательной актрисы и педагога Аллы Борисовны Покровской.

И еще важное обстоятельство. С самого начала истории мы читаем очень подробный рассказ о Гурове, его характере, его взглядах, переживаниях, поступках, о жизни его семьи, о его работе, даже немного о знакомых… О жизни же Анны Сергеевны, ее прошлом, да и настоящем говорится так мало, так скупо! И все – о ее незаметности, скромности: выросла в Петербурге, два года замужем в С., будет в Ялте еще с месяц, и за ней, быть может, приедет ее муж. Но почему-то при этом вся история названа «Дама с собачкой»!

Как пройти сквозь историю обмана к истории любви? Как, несмотря на авторские «разоблачения» Гурова с первых страниц, понять и поверить в любовь Анны Сергеевны? Путь один: воспринимать события глазами каждого героя, «присваивать» разные роли – то, что Немирович называл «как если бы вам была дана такая роль». А их здесь три: Чехов, Гуров, Анна Сергеевна. И самая трудная – линия героя. Главное в нем – подлинность чувств во всех личных сценах с Анной Сергеевной, он ведь всегда «чувствовал себя свободно и знал, о чем говорить с ними и как держать себя; и даже молчать с ними ему было легко». Такой талант сиюминутной искренности…

А для Анны Сергеевны, для ее «личного существования» нет обмана, она доверилась Гурову с первого мгновения. И Чехов не вторгается в их жизнь, хотя все понимает и все знает…

Все глубже погружаясь в текст, мы открываем для себя неожиданные смыслы!

Благополучный москвич с хорошо налаженной жизнью, комфортным бытом и устоявшимися представлениями о мире и его ценностях из-за одной кажущейся ему случайной встречи готов отказаться от всего! Любовь как служение, как самоотдача, как смысл и цель бытия.

«И только теперь, когда у него голова стала седой, он полюбил, как следует, по-настоящему – первый раз в жизни. Анна Сергеевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат, а она замужем; и точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках».

Искренность и глубина чувств, открывшиеся Гурову, внезапно рождаются, звучат, когда в кратком эпизоде вдруг появляется его маленькая дочка.

«С ним шла его дочь, которую хотелось ему проводить в гимназию, это было по дороге. Валил крупный мокрый снег.

– Теперь три градуса тепла, а между тем идет снег, – говорил Гуров дочери.

– Но ведь это тепло только на поверхности земли, в верхних же слоях атмосферы совсем другая температура.

– Папа, а почему зимой не бывает грома?»

«Дети надоели», однако теперь Гурову стало необходимо поговорить с дочкой, не воспитывать, а «поговорить». И это потом откликается в желании «поговорить» с любимой женщиной.

Человек талантливый, страстный и быстро охладевающий, очень довольный тем, как устроилась его жизнь, полная комфорта, – семья, дети, именитые друзья, достойная работа, клуб, женщины, – но счастье, «все, что было для него важно, интересно, необходимо», оказалось иным:

«…маленькая женщина, ничем не замечательная»;

«глубокое сострадание, хотелось быть искренним, нежным»;

«раз в два-три месяца – свидание»;

«две перелетные птицы в разных клетках…»;

«самое сложное и трудное только еще начинается».

Так в чем «смысл»? В чем сверхзадача, цель высказывания? Может быть, это напоминание о трагичности всепоглощающей жертвенной любви? Офелия, Джульетта, Татьяна Ларина, Катерина, Анна Каренина.

А возможно, потребность сказать о великом счастье духовной близости, верности, приходящей к жертвенно полюбившим? О том, что любовь – бесконечный труд души, очищающий человека?

А может, предупреждение о ненужности, опасности «забвения себя», о том, что благополучие и душевная глухота выгоднее одержимости?

В рассказе есть очень много мелочей, подробностей, которые при первом чтении пропускаются мимо, возможно, даже остаются незамеченными, но оказываются не только важными-необходимыми.

Что еще мы знаем о Гурове? Может быть, мы раньше упустили многие подробности: «его женили рано, на втором курсе». Не сам решился – женили… Очевидно, увлечен был будущей женой, как всегда, страстно, но недолго.

«Готовился когда-то петь в частной опере, но бросил» – опять страсть, недолгая, но, очевидно, сильная. И, как всегда у Чехова, точная связь с реальностью: в Москве в 1885–1904 годах существовала частная русская опера, известная как Мамонтовская опера, где некоторое время пел Ф. Шаляпин…

И еще одна зашифрованная реальность: «…выходя из докторского клуба со своим партнером, чиновником…» В докторском клубе на Б. Дмитровке, 32, где бывал Чехов, вечерами ужинали, играли в карты адвокаты, чиновники, врачи…Дом номер 32 жив и сейчас, на Б. Дмитровке. Вновь погружаемся в текст: «И Анна Сергеевна стала приезжать к нему в Москву…она останавливалась в «Славянском базаре» и тотчас же посылала к Гурову человека в красной шапке. Гуров ходил к ней, и никто в Москве не знал об этом». Рассказ написан в 1898 году, опубликован в 1899-м.

В 1890-е годы «Славянский базар», знаменитая гостиница и ресторан в центре Москвы, на Никольской улице, был очень популярен. Здесь останавливались многие известные люди: В. Стасов, Н. Римский-Корсаков, П. Чайковский, Чехов бывал тут не раз у своего друга Суворина, проходили литературные и музыкальные собрания; в 1897 году в одном из уединенных кабинетов произошла встреча Немировича-Данченко и Станиславского, положившая начало Московскому художественному театру. (Сейчас в здании «славянского базара» работает Камерный музыкальный театр им. Б. Покровского).

Отметим и такую подробность: только в «Славянском базаре» замужние женщины могли пообедать без сопровождения, не нарушая норм этикета.

Может быть, Чехову важно включить героев в собственную реаьную жизнь, укоренить их в московском быту?

Именно в подробностях могут быть спрятаны у Чехова главные смыслы.

Вглядимся в них: «Сидя в павильоне у Верне, он видел, как по набережной прошла молодая дама, невысокого роста блондинка, в берете: за нею бежал белый шпиц. И потом он встречал ее в городском саду и на сквере по нескольку раз в день. Она гуляла одна, всё в том же берете, с белым шпицем; никто не знал, кто она, и называли ее просто так: дама с собачкой».

Возникает две важнейшие детали: берет… маленькая собачка…

«Дама с собачкой», «маленькая собачка», «белый шпиц» появляется несколько раз в первых же абзацах.

«…по набережной прошла молодая дама, невысокого роста блондинка, в берете: за нею бежал белый шпиц».

«Она гуляла одна, всё в том же берете…»

«…дама в берете подходила не спеша, чтобы занять соседний стол».

Три раза «берет»! – очевидно, это очень важная деталь? Почему? Есть еще одна героиня – любимая героиня Пушкина:

Кто там вмалиновом берете

С послом испанским говорит?

Чеховская точность и значимость деталей не пройдет мимо нас…Татьяна… Анна Сергеевна… Берет…

Как невероятно и неожиданно! Может быть, эта далекая связь двух прекрасных женщин дорога Чехову? И нам? Дама с собачкой – тоже любимая героиня?

Этот трижды как будто мимоходом упоминаемый берет важен, он станет общим переживанием и поможет погружению внутрь страницы…

Как важна в этом разговоре и Марина Цветаева: из недр Серебряного века она точно окликает Золотой, где Татьяна Ларина – это «Урок смелости. Урок гордости. Урок верности. Урок судьбы». Может быть, несмотря на разность судьбы и времени, Анна Сергеевна тоже урок смелости? Урок верности?

Но есть и другой взгляд: «…обыкновенное время сплошь засеяно дамами с собачками, и их отличие от Татьяны Лариной и есть отличие Золотого века от всей остальной истории России» (А. Ипполитов «Обыкновенное время»). Но может быть, для А. Чехова важно было именно сходство времен? Сходство в самом важном – в духовной цельности? В стойкости чувств? В нравственной стойкости?

Что еще за тайны скрывают, незаметные на первый взгляд, но повторенные трижды подробности? О чем говорят?

Дама и шпиц, начиная с названия рассказа, неизменно вместе, и это важно для понимания чувств молодой одинокой женщины в чужом городе.

Но подробность острее всего заденет нас в 4‑й главе.

Через полгода, в декабре Гуров приехал в незнакомый город. Зачем? Он и сам не знал хорошо… «отыскал дом» на улице с серым забором…«Лучше всего положиться на случай. И он всё ходил по улице и около забора поджидал этого случая».

Чехов погружает нас в эти странные обстоятельства, мы чувствуем, как идет время, как занятой службой и семьей сорокалетний москвич ждет…

«Парадная дверь вдруг отворилась, и из нее вышла какая-то старушка, а за нею бежал знакомый белый шпиц. Гуров хотел позвать собаку, но у него вдруг забилось сердце, и он от волнения не мог вспомнить, как зовут шпица». Здесь, в другом городе, спустя долгие месяцы, Гуров принял сердцем свою новую жизнь. Ялта, берет, белый шпиц…

Подлинные художники, живя в настоящем, знают прошлое и заглядывают в будущее, говорят о вечных ценностях и смыслах сегодняшним, своим языком.

Интерпретация – не просто поиск решения, не только поиск новых или иных «смыслов». Мы ищем у гениев ответа на больные, острые вызовы сегодняшнего дня.

«Горе от ума» Грибоедова заканчивается репликой Фамусова о грозной силе московского общественного мнения. А в середине XX века Товстоногов вымарал эту финальную реплику – «Что будет говорить княгиня Марья Алексевна?» И спектакль заканчивался полным отчаяния и безнадежности монологом Чацкого в исполнении Сергея Юрского.

В 1952 году в МХАТе роль Сатина исполнял известный артист, шестидесятилетний Владимир Ершов, высоченного роста, с красивым басом.

«Человек – это звучит гордо». Он провозглашал, именно провозглашал слова монолога – с той же верой в их справедливость, как и во времена его давно прошедшей молодости, как отголоски знаменитых модных стихов: «Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой». Неслучайно перед самоубийством их произносит в спектакле Актер.

«Человек – это звучит гордо». Слова прекрасные, но для Сатина – Евстигнеева в «Современнике» 1968 года – они значили совсем иное. Сатин в них когда-то верил, но теперь в нем живет горечь, что само новое время – безвременье, «все врут сами себе» и «все продается и покупается».

Ключевой монолог пьесы стал местами даже неразборчивым, как будто стертым, ироничным. Е. Евстигнеев говорил мне, что его «проскок по монологу шел от горечи, что таких верящих людей нет, да и нет им в жизни места». В привычных словах пьесы вдруг воплотилась личная, современная интонация Евстигнеева.

А вот небольшая иллюстрация разного прочтения одного и того же эпизода из далекого прошлого: во времена постановки «Юлия Цезаря» К. Станиславский искал в монологе Брута блеска и выразительности «истинного оратора», В. Немирович же хотел оправдать монолог сосредоточенностью на «мыслях вслух», «паузами без слов» при том, что зритель «слова слышит».