Никита

Я смотрел, как огни её — моей — машины растворяются в лесной темноте, поглощаемые жадной пастью дороги. Тишина после рёва двигателя была оглушительной. Волк внутри выл от боли, от потери, требуя броситься в погоню, схватить, вернуть, затащить в логово и больше никогда не выпускать. Инстинкт рвал меня на части, умоляя, угрожая, обещая безумие, если она исчезнет навсегда.

Но человек во мне, тот, кто неделями строил хитроумные планы, чтобы заманить её, теперь знал: это последний, самый важный рубеж. Здесь нельзя давить. Нельзя преследовать. Она не добыча, которую нужно загнать. Она — человек, перед которым только что рухнул весь её мир. Единственное, что я мог дать ей теперь — пространство. И надежду. Крошечный якорь в море её ужаса.

Я остался в лесу на ночь. В доме ещё витал её запах — фиалки, слёз и холодного, шокированного страха. Он сводил с ума. Я не мог там оставаться. Я вышел, сбросил с себя одежду и отпустил зверя. Шерсть, когти, четыре лапы, безграничная мощь и та же самая, невыносимая боль в груди. Я носился по лесу, пока не выбился из сил, выл на луну, пока не охрип, грыз деревья, пока не затупились клыки. Но ничто не могло заглушить пустоту. Она была где-то там, в городе, среди огней и людей, и решала мою судьбу.

Под утро, уставший, в синяках и ссадинах, которые уже затягивались, я в человеческом облике добрался до ближайшей трассы и поймал попутку до города. Моя машина, как я и предполагал, стояла на парковке у торгового центра. Ключи лежали внутри. От неё всё ещё слабо пахло её слезами.

Я сел за руль, завёл мотор и уставился в пространство. Что теперь? Ждать, пока страх и отвращение возьмут верх, и она сделает что-нибудь отчаянное? Или… дать ей знак, что дверь не захлопнута навсегда? Не требование. Не мольба. Просто… напоминание.

Я достал телефон. Его экран был чистым. Ни звонков, ни сообщений. Я открыл наш чат, последнее сообщение в котором было от неё месяц назад — сухое уведомление о времени встречи с поставщиком.

Мои пальцы замерли над клавиатурой. Что сказать? «Прости»? Бессмысленно. «Вернись»? Слишком напористо. Нужно было что-то, что не будет давить, но будет значить всё.

Я набрал три коротких предложения. Без смайлов. Без точек в конце. Как констатация факта. Как обещание.

«Дом будет ждать. Как и я. Решай.»

Я отправил. И сразу же выключил телефон, чтобы не сойти с ума, проверяя, прочитала ли она. Сим-карту вынул и сломал пополам. На ближайшие дни мне было нужно исчезнуть. И для себя, и для неё. Чтобы дать ей время подышать без моего давления, даже цифрового. Чтобы показать, что я не буду стоять под её окнами. Чтобы она поняла — её решение должно быть её решением. Даже если оно убьёт меня.

* * *

Прошло три дня. Три дня ада. Я не появлялся в офисе, отключил все рабочие телефоны. Кирилл, почуяв неладное, приехал ко мне домой, ворвался внутрь и застал меня в полумраке гостиной, где я просто сидел и смотрел в стену.

— Что с тобой, Ник? — спросил он, садясь напротив. Его альфийская аура давила, пытаясь вытянуть правду.

— С ней, — коротко ответил я.

— Она узнала.

Это был не вопрос. Кирилл вздохнул, провёл рукой по лицу. — И как?

— Я сказал ей. Всё.

— Идиот. — В его голосе не было злости, только усталое понимание. — И что теперь?

— Жду.

Кирилл покачал головой, но спорить не стал. Он понимал. Он сам однажды прошёл через подобное, хоть и с волчицей.

— Стае нужно знать, если есть угроза разоблачения.

— Нет угрозы, — огрызнулся я. — Она не такая.

— Надеюсь, ты прав. Для её же блага.

Он ушёл, оставив меня в тишине. Я знал, что он прав. Если стая заподозрит, что человечка может выдать нашу тайну… Но я верил в неё. В её ум. В её гордость. Она не побежит с криками на улицу. Она будет разбираться сама.

На четвёртый день я не выдержал. Я включил один из телефонов, не основной, а «чистый», и позвонил своему человеку в офисе Коршунова. Не спрашивая о ней напрямую.

— Как дела с проектом «Лунный камень»?

— Всё заморожено, Никита Александрович. Северцева не появляется на работе три дня. Коршунов в ярости, требует чертежи, отчёты, угрожает увольнением. Говорит, что она не выходит на связь.

Моё сердце сжалось. Значит, она не просто в шоке. Она в полном отчаянии. До такой степени, что готова похоронить всё, чего добилась.

«Решай», — сказал я ей. И, похоже, она решала. Решала сбежать от всего, включая свою собственную жизнь.

Это было не то решение, на которое я надеялся. Это была капитуляция. И я не мог этого допустить. Не потому что хотел вернуть её силой. А потому что не мог позволить ей уничтожить себя из-за меня.

Я позвонил Коршунову с того же «чистого» номера, изменив голос.

— Пётр Демидыч, это Сомов, «Лунный камень». Слышал, у вас кадровые проблемы с нашим проектом.

— Антон Викторович! — в трубке послышались испуганные заискивающие нотки. — Да, небольшой сбой, но мы всё уладим! Назначим нового дизайнера, лучшего!

— Никого не назначайте, — холодно пресёк я. — Проект ведёт Северцева, или его не будет. И наш следующий тендер вы тоже благополучно провалите. Я даю ей неделю. Если за неделю она не вернётся к работе — считайте, что наше сотрудничество окончено, а ваша компания больше не представляет для нас интереса. В любом качестве.

Я бросил трубку. Грязный приём. Шантаж. Но я шантажировал не её. Я шантажировал её шефа, чтобы дать ей причину вернуться к поверхности. Чтобы её карьера, её детище, не стало ещё одной жертвой моего проклятия.

Теперь у неё был выбор: позволить Коршунову и его фирме рухнуть из-за неё (а она, с её чувством ответственности, на это не способна) или вернуться. Даже если вернуться будет невыносимо больно.

Я снова выключил телефон и уставился в окно. Теперь у неё был якорь посерьёзнее моего смс. Якорь из долга, гордости и той самой работы, которая была её крепостью.

«Прости, — мысленно сказал я ей. — Но я не могу позволить тебе сломаться. Даже если ты возненавидишь меня за это ещё сильнее.»

Волк внутри затих, удовлетворённый тем, что действие было предпринято. Человек во мне чувствовал лишь горечь. Всё, чего я хотел — чтобы она пришла сама. А вместо этого я снова манипулировал обстоятельствами, толкая её в нужную сторону.

Но иногда, чтобы дать человеку возможность сделать настоящий выбор, нужно сначала вытащить его из пропасти. Даже если для этого придётся запачкать руки.

Теперь — снова ждать. Но на этот раз с крошечной, ядовитой надеждой, что необходимость спасти свою работу заставит её выйти из оцепенения. А там… там, может быть, она найдёт в себе силы взглянуть правде в лицо не как на тюрьму, а как на… что? Я не знал.

Я только знал, что дом будет ждать. И я буду ждать. Сколько потребуется.