Папа с мамой встречают нас у калитки. Я написала им сразу, как немного пришла в себя, сообщила, что скоро будем.

Я немного напрягаюсь, когда Слава выходит из машины.

Ну как немного. Настолько, что не шевелюсь, пока Смолин не открывает дверь с моей стороны.

— Все будет хорошо, — шепчет, подавая мне руку и помогая выбраться из салона.

Мама сразу спешит навстречу и заключает меня в такие крепкие объятия, что дышать становится невозможно.

— Ну наконец-то приехала, — искренне радуется мама, удерживая меня за плечи и проходясь по мне взглядом.

По глазам вижу, что одобряет.

Еще немного полюбовавшись мною, она переключает внимание на Славу. Смотрит на него несколько растерянно и в то же время не скрывая любопытства. Я не озвучивала повод нашего визита, но знаю, что мама с папой и сами догадались.

— Здравствуйте, Вячеслав, — с мягкой улыбкой приветствует его мама.

— Наталья Викторовна, — Слава сдержанно кивает в ответ, а меня вдруг осеняет мысль.

Он помнит, как зовут моих родителей! Я ведь не напоминала, не подумала даже. Почти два года прошло, а он не забыл.

Ничего не могу с собой поделать, губы сами растягиваются в улыбке.

Пока мама со Славой обмениваются вежливыми фразами, я бросаю осторожный взгляд на папу.

Он хмурится, все еще стоя в стороне, взор его прикован к Славе. Я начинаю напрягаться, опасаясь конфликта, но папа наконец отмирает, качнув головой, подходит ближе, в первую очередь обнимает меня.

— Здравствуй, дочка, — прижимает меня к себе, вздыхает и целует меня в макушку.

Подержав меня в объятиях, хмурым взглядом одаривает Смолина. Присутствие Славы папу явно не радует.

— Пап, — шепчу тихо.

— Здравствуй, Вячеслав.

Отстранив меня, папа протягивает руку Славе.

— Александр Николаевич, — Смолин пожимает протянутую папой руку.

Некоторое время они стоят, сверля друг друга упрямыми взглядами, а я чувствую, как загустевший воздух вокруг начинает искрить напряжением.

К счастью, на помощь приходит мамочка.

— Пойдемте в дом, пока все не остыло.

Папа реагирует не сразу, маме приходится надавить.

— Саша, — цедит сквозь зубы, метнув на папу негодующий взгляд.

Помедлив, папа отнимает руку, кивает и, ничего больше не говоря, направляется к дому.

Мама идет следом, попутно что-то ему выговаривая, но так тихо, что мне ничего не удается расслышать.

— Прости, — произношу виновато, глядя на Славу, — папа…

— За что? — он улыбается, обнимает меня за плечи, привлекает к себе. — Он просто тебя очень любит, нет ничего удивительного в том, что я ему пока не нравлюсь.

— Пока?

— Пока.

— А ты самоуверенный, да?

— А то для тебя это новость, — усмехается в ответ.

— Не новость.

Встаю на носочки, обнимаю его за шею, вынуждая наклониться, и целую. Знаю, что мама с папой наверняка нас видят, но все равно позволяю себе эту маленькую шалость. Мне просто хочется.

— Это за что? — мой внезапный порыв даже Смолина удивляет.

— За то, что ты такой.

— Какой?

Я не отвечаю, только прикусываю губу, игриво приподнимая одну бровь и, схватив Смолина за запястье, тяну его ко входу в дом.

Мама к ужину расстаралась, даже несмотря на то, что от моего выбора родители явно пока не в восторге.

За столом повисает неловкая тишина, мне не по себе становится. Словно почувствовав мое настроение, Слава кладет свою ладонь поверх моей, сжимает, стараясь меня подбодрить.

Гробовое молчание неожиданно нарушает папа.

— Ну что, для начала предлагаю по рюмочке за встречу? — он вроде ко всем обращается, но смотрит исключительно на Смолина.

У меня вдруг возникает ощущение, что папа его проверяет. Откажется или нет. Мне хочется вмешаться. Нам еще обратно ехать, а Слава без водителя. Не садиться же выпившим за руль.

Бросаю на папу многозначительный взгляд и уже открываю рот, но Смолин меня опережает:

— С удовольствием, — произносит с улыбкой, стойко выдержав папин прожигающий взгляд.

Хитро прищурившись, папа одобрительно кивает и даже едва заметно улыбается, а я устремляю на Славу вопросительно взгляд. Он в ответ только подмигивает. И я не без опасений осознаю, что никуда мы сегодня уже не поедем.

На лице у папы снова мимолетно проскальзывает почти незаметная, одобрительная улыбка.

Пока папа наливает коньяк себе и Смолину, я мысленно считаю до десяти, чтобы хоть немного успокоить колотящееся сердце.

Еще немного — и оно к горлу подпрыгнет, честное слово.

— За встречу, — громко произносит папа и я, вздрогнув, впиваюсь пальцами в бокал с соком, сжимая его с такой силой, что кажется, он вот-вот треснет у меня в руке.

Опрокинув по одной, папа со Славой закусывают, после чего Смолин наклоняется к моему уху и шепчет тихо:

— Расслабься, все хорошо.

Я киваю едва заметно, выдавливаю улыбку.

— Ну что ж, — откинувшись на спинку своего стула, снова заговаривает папа, — я так понимаю, что ваш внезапный визит можно расценивать однозначно?

— Пап…

— Я не договорил, — спокойно обрывает меня папа, не сводя при этом давящего взгляда со Славы.

Смолин, надо сказать, к своей чести без труда его выдерживает, сохраняя и всем своим видом транслируя привычное ему ледяное спокойствие.

И вот в этот момент, глядя на него, я начинаю расслабляться, меня наконец отпускает и даже бешеный ритм сердца замедляется.

— Надо понимать, — папа обращается к Славе, — намерения в отношении моей дочери у тебя не изменились, как и мое мнение, ты мне слово дал, если помнишь.

— Саша! — не выдерживает мама.

Папа никак на ее выпад не реагирует, продолжает буравить взглядом Смолина.

В чем-то они со Славой даже похожи. Например, природной упрямостью.

— Я помню, — не моргнув глазом, отзывается Слава, — и тогда я его сдержал.

— Уговор был не такой, мое мнение с тех пор не поменялось, ты ей не пара.

Мне хочется возразить, вмешаться, но словно предчувствуя это, Смолин сжимает мою руку, большим пальцем проводит по запястью.

— Александр Николаевич, давайте начистоту, при всем уважении к вам и Наталье Викторовне, я ведь не разрешения вашего приехал просить. Это дань уважения родителям моей женщины, я посчитал своим долгом лично сообщить о своих намерениях, но одобрение мне ваше вовсе не требуется.

Смолин произносит все это таким ледяным тоном, что даже у меня холодок по позвоночнику пробегается и волосы на загривке шевелятся. Я знаю этот тон, мне не раз приходилось его слышать на переговорах, где даже самые зубастые вынуждены были прятать зубы, столкнувшись с абсолютной, непоколебимой уверенностью моего босса.

За столом на какое-то время повисает тишина, мама недовольно качает головой, взглядом обещая папе все кары небесные.

Папа молчит, все так же не сводит свой тяжелый взгляд со Славы.

— Я тебя услышал, — наконец выдает папа, — но вопросы у меня остались.

— Я с удовольствием на них отвечу.

— В таком случае поговорим после… наедине, — последнее слово папа особенно выделяет.

— Пап…

— Я все сказал, — он поворачивается ко мне, подмигивает и добавляет мягче: — а ты ешь давай, мать старалась полдня, наливай, Вячеслав, — командует, кивнув на графинчик с коньяком.

Я больше не пытаюсь ничего возразить, опускаю взгляд на свою тарелку, пряча улыбку.

* * *

Смолин

— И все-таки ты должен понимать, что мы с женой не в восторге от ваших отношений.

После ужина мы с Александром Николаевичем остаемся на кухне одни. Часы давно перевалили за полночь, Машу и Наталью Викторовну мы благополучно отправили спать. В том, что слышать наш разговор женщинам не нужно, наши мнения совпадали полностью.

Ведьмочка моя упрямилась, но недолго, сдалась, после моих заверений.

Стоит мне только о ней подумать, как на лице появляется дебильная улыбка. Сегодня я впервые за долгое время поймал себя на мысли о том, что действительно счастлив.

— Я догадался, — усмехаюсь, — на другое и не рассчитывал.

Тянусь к коньяку, разливаю его по бокалам, четко понимая, что сегодня прилично накидаюсь, учитывая обстоятельства. Отказывать будущему тестю по меньшей мере недальновидно.

Мужик он здравый, и в целом у меня к нему нет ни единой претензии. В конце концов, любовь к дочери не преступление.

Мне его сомнения понятны. И я ему хотя бы за то, что по морде не получил, благодарен. А в том, что желание у него такое имелось и руки чесались, я даже не сомневаюсь.

— Ты мне скажи, Слав, — он берется за бокал, салютует, — ну что, тебе женщин вокруг мало? Никого кроме моей дочери нет? — спрашивает устало, подносит бокал к губам, опрокидывает очередную стопку коньяка, закусывает, слегка поморщившись.

— Таких как она нет, — отвечаю спокойно, последовав его примеру.

Выдерживаю его пристальный взгляд. Его мой ответ не слишком убеждает.

— Она же девчонка совсем, — вздыхает, тянется к лежащей на столе пачке сигарет, — все бросить собираюсь, никак не получается.

Я молча наблюдаю, как он выуживает из пачки сигарету, щелкает зажигалкой, закуривает. Сдержанно жду, пока продолжит.

— Я по-прежнему придерживаюсь мнения, которое высказал два года назад, ее я понять могу, влюбилась все-таки, это неудивительно, — делает сразу две затяжки, выдыхает клубы дыма, — ты взрослый, хорош собой, обеспечен, такому ничего не стоит запудрить девчонке мозги, но ты-то взрослый мужик, ну чего тебе не хватает? Молодости?

Стискиваю челюсти, мысленно уговаривая себя не терять контроль и напоминая самому себе, что он все это говорит не со зла вовсе, и не для того, чтобы меня задеть. Все это продиктовано банальным беспокойством хорошего родителя о своем ребенке.

Единственная дочь как никак. Он еще хорошо держится, на его месте я бы так спокоен не был.

— Считаете, что у нее кроме молодости больше нет никаких достоинств?

Он усмехается, выкуривает первую сигарету и вытягивает вторую.

— У моей дочери огромное количество достоинств, но ты на мой вопрос не ответил.

— Ее…

— Что? — хмурится, сводя брови.

— Мне не хватало конкретно ее, — смотрю на него в упор, — с тех пор, как она впервые переступила порог моего кабинета, большая часть моих мыслей занята ею. И у меня никогда не было цели запудрить ей мозги, напротив, я честно хотел держаться от нее подальше…

— Хотел бы, уволил бы, как я тебя и просил.

— Справедливо.

Он вздыхает, нервными движениями тушит сигарету, отталкивает от себя пепельницу и отворачивается к окну.

— Ты не обижайся на меня, пойми просто, я только хочу счастья для единственной дочери.

— Да какие уж тут обиды.

— Ты о ней подумай, тебе сейчас интересно, девочка молоденькая из провинции, а завтра надоест…

— Я люблю ее, вообще-то.

Он резко поворачивается лицом ко мне, а я сам удивляюсь, насколько просто дались мне эти слова. Как будто все это время рвались наружу.

— И давно ты это понял? — интересуется скептически, с усмешкой.

— Достаточно давно, чтобы перестать сомневаться в правильности своего решения.

Понял, только вел себя, как кретин. Впрочем, почему как, кретин и есть. Знал ведь, с самого начала понимал, что не смогу от нее отказаться, что даже мысль о том, что ее рядом не будет, вызывала отвращение и желание на стену лезть. С собой боролся, с ней.

— Какого же?

Я не сразу отвечаю, берусь за бутылку, разливаю коньяк, такие разговоры на трезвую не ведут.

Александр Николаевич не возражает.

Приговорив еще стопку, откидываюсь на спинку стула, смотрю пристально на отца ведьмочки, взвешиваю все “за” и “против”, и запускаю руку в карман. Нащупываю бархатную коробочку, которую вот уже пару дней ношу с собой, достаю ее и, покрутив в пальцах, ставлю на стол.

— Даже так? — он явно удивлен увиденным.

Я его понимаю, сам пока не осознал.

— Позволите? — киваю на лежащую на столе пачку.

— Пожалуйста.

Вытаскиваю сигарету, закуриваю, прокручивая в голове события последних дней.

— Если помните, в наш первый, он же и последний разговор, вы четко дали мне понять, что не желаете видеть Машу моей любовницей, — напоминаю ему о его словах.

Они у меня по сей день в ушах звенят, словно вчера только это было.

— Помню, конечно, мое мнение с тех пор не поменялось.

— Так вот, я тоже не желаю для нее статуса любовницы начальника, — смотрю ему в глаза, — я хочу, чтобы она стала моей женой.

— Слав…

— Александр Николаевич, — прерываю его, — как вы верно заметили, я взрослый мужик, ходить вокруг да около я не привык, красиво говорить — тем более, как отца я вас понимаю, но давайте смотреть на вещи трезво. В чем-либо ограничивать Машу я не собираюсь, зато могу дать ей возможности, которые даст далеко не каждый, и я сейчас говорю не только о деньгах, а о жизни в целом. Говорите, хотите, чтобы она была счастлива, так вот, со мной будет. Я вам слово даю.

— Ты мне уже однажды дал, — ворчит беззлобно, но по глазам его вижу, что мужик расслабляется.

По крайней мере не видит во мне врага, этого пока более чем достаточно.

— Дал, и пожалел об этом практически сразу, — соглашаюсь с ним, — только время потерял.

— Тебе не говорили, что ты слишком самоуверенный?

— При всем уважении, мне ложная скромность ни во возрасту ни по статусу не положена.

— И то верно, — усмехается, — что, правда, любишь?

— Будь иначе, я бы перед вами не сидел.

Помолчав, он снова тянется к пачке сигарет, берет ее, сжимает и, подумав, отбрасывает в сторону.

— Думаешь согласится?

— Боюсь, в этом вопросе права выбора я ей не дам.

Он вздыхает, качает головой.

— Мне надо выпить… много. И еще, раз уж такое дело, мне забор надо кое-где подлатать, подсобишь завтра?

— Да без проблем.

— Ну наливай тогда, мне переварить надо.