— Вы вроде хотели поговорить, — напоминаю ему, когда молчание как-то чересчур затягивается, а у меня начинает кружиться голова от хождений босса по кабинету.

— Хотел, — кивает, вздыхает тяжело.

Сунув руки в карманы брюк, бросает взгляд на окно, думает о чем-то, потом, тряхнув головой, словно отгоняя какие-то мысли, подходит и, сев рядом со мной на диван, трет лицо ладонями.

И у меня впервые за все время нашего знакомства проскальзывает мысль о том, что, оказывается, Смолин Вячеслав Павлович умеет волноваться.

— Почему вы мне ничего не сказали, когда я спросила? — я решаю начать этот странный разговор первой, потому что, судя по виду босса, он еще полдня будет собираться с мыслями.

Он поворачивает голову, усмехается.

— Маш, ты помнишь свою первую реакцию, как только я вошел в спальню?

Смотрит на меня внимательно, проходится взглядом по лицу, пока я пытаюсь сообразить.

— Ну я была удивлена, увидев вас, — пожимаю плечами.

— Нет, Маш, ты была в ужасе, — констатирует с какой-то грустью, что ли.

Улыбку неестественную натягивает.

— Тебя напугала даже сама мысль о том, что ты со мной переспала.

— И вы решили, что раз я забыла, то пусть так и будет, — на меня снова накатывает возмущение, я даже с дивана вскакиваю.

Ну как вскакиваю, пытаюсь. Меня правда сразу за запястье ловят и тянут назад, только своими нижними девяносто я приземляюсь уже не на диван, а прямо на колени босса.

— Отпустите, — я тут же, впиваясь пальцами в его плечи, пытаюсь встать.

Но кто бы мне позволил.

Смолин, вместо того чтобы позволить мне отстраниться, напротив, только усиливает свою и без того стальную хватку и с силой прижимаем меня к себе, не давая даже шанса на освобождение.

Да что там, у меня в таком положении даже пошевелиться особо не получается.

— Посиди спокойно, ведьмочка, — его губы слегка касается моего виска, дыхание опаляет кожу, запуская какую-то странную вибрацию в моем теле.

— Не называйте меня так, — бубню обиженно.

— Маш, я очень хотел, чтобы на утро ты все вспомнила, — произносит совсем не то, что я ожидаю от него услышать.

Это его признание приводит меня в легкий ступор.

Потому что я ждала другого, а теперь, не зная, как реагировать на его слова, я замираю, судорожно прокручивая в голове каждое слово.

Что значит он хотел, чтобы вспомнила?

Уперевшись ладонями в его грудь, я предпринимаю еще одну попытку немного отстраниться и, к своему удивлению, отмечаю, что Смолин позволяет. Не намного, но этого достаточно, чтобы иметь возможность заглянуть ему в глаза.

— Вы должны были мне рассказать…

Он снова криво усмехается, и вроде на меня смотрит, а взгляд какой-то затуманенный, словно мыслями он вообще в другом месте находится.

— И что бы ты сделала?

И казалось бы, такой простой вопрос, но я не нахожу на него ответа, только беззвучно шевелю губами.

— Не знаю, — выдыхаю наконец, отвожу взгляд.

— Знаешь, Маш, ты готова была бежать, сверкая пятками, даже грозилась уволиться, — улыбается, но улыбка у него вымученная.

Я снова вспоминаю то утро, наш с ним разговор. А ведь действительно грозилась, но удивительно совсем не это, а то, что он помнит детали.

— Посмотри на меня, — велит тихо, — Маш, я понимаю, как все это выглядит, я мудак, я вообще не должен был тебя трогать и если бы я мог вернуться в ту ночь, я бы сдержался, — втягивает шумно воздух, поправляет пятерней свою шевелюру и с каким-то обреченным стоном добавляет: — да кому я вру, нихрена бы я не сдержался, Маш.

— Потому что я вас провоцировала? — смотрю на него исподлобья.

— Потому что хотел.

— Меня или вообще?

Мне снова удается его добить. Брови Смолина тут же ползут вверх. Никогда я не научусь думать прежде, чем открывать рот. Не с ним так точно.

— Это нервное, меня к подобным эмоциональным качелям не готовили…

— Тебя, — прерывает мой начавшийся словесный понос.

— А?

— Тебя, Маша, я тогда хотел конкретно тебя, и сейчас я тоже хочу тебя, так понятно?

Подтверждение его слов красноречиво упирается мне в бедро, но на этот раз мне все-таки хватает ума не акцентировать внимание на этом момент и вовремя прикусить язык.

— А почему не продолжили, ну… вы поняли, — мне почему-то нужен ответ на этот вопрос, но озвучить его нормально я не могу.

Смолин вздыхает тяжело, руками потирает лицо.

— Наверное потому, что я все-таки не совсем законченный мудак и заниматься сексом предпочитаю по согласию.

— Ну я в тот момент не то чтобы была сильно против, — пожимаю плечами, чувствуя, как на меня накатывает стыд.

Я чисто головой понимаю, конечно, что моей вины в случившимся нет, но все равно неловко. Я ведь вообще все вспомнила, и как сама его просила, как провоцировала.

И еще каких-то несколько минут назад я была на него зла чертовски, а теперь даже не понимаю, что чувствую.

Потому что к собственному стыду четко осознаю, что если отбросить обстоятельства случившегося и последовавшее за ними молчание Смолина, мне понравилось, мне было хорошо. И сегодня целовать его мне тоже понравилось.

— Ты была не в себе, Маш, — он заносит руку, осторожно поглаживает мои волосы, заводит из за ухо.

— Но вы все равно могли и…

— Не мог, — произносит так, что у меня холодок по спине прокатывается, — не мог, Маша, тем более зная, что у тебя никого не было и как для тебя это было важно.

— А если бы я не была девственницей?

Он вдруг прикрывает лицо ладонью и начинает смеяться.

— Что смешного? — спрашиваю, немного обидевшись.

— Ты просто нечто, Маш, — произносит с улыбкой, — и нет, даже не будь ты тогда девственницей, я бы не стал, просто это был дополнительный стимул, чтобы остановиться. Уже того, что я сделал, более чем достаточно, чтобы вполне заслуженно получить по морде. И заканчивай выкать, сколько можно.

— Вы сказали, что хотели конкретно меня, — я намеренно игнорирую его последнее замечание, — а что потом, внезапно расхотели? — притихшая обида снова берет верх, как только я вспоминаю о том, что почти два года прошло с того дня.

И все это время он держал меня на расстоянии, держал до недавних пор.

— Маш…

— Два года прошло, — рявкаю, чувствуя, как на глаза почему-то наворачиваются слезы и меня штормить серьезно так начинает.

Нет, не готова я была к этому разговору, зря только начала.

— А может я все-таки права и дело просто в том, что ты с секретаршей связываться не захотел, с другими же ты все это время спал и ничего тебе не мешало, — я все-таки перехожу на это пресловутое “ты”, с ужасом понимая, что только что высказала свою глубоко зарытую, подсознательную обиду.

Я вмиг теряю контроль над собой, слезы уже просто беспрепятственно текут по щекам и яростно колотящееся сердце вновь пронзает острая, всепоглощающая боль осознания. Влюбилась, и злилась на него не потому что не рассказал, а потому что после оттолкнул, просто вычеркнул ту ночь. Смотрю в его глаза, замечаю тянущиеся паутиной морщинки, он вдруг улыбается, мягко так, по-доброму, обхватывает мое лицо ладонями, легкими, жалящими поцелуями собирает влагу с щек.

— Ведьмочка, какая же ты у меня еще маленькая дурочка, Машка. Я идиот, Маш, я просто идиот, убеждал себя, что ты девчонка совсем и кто-то вроде меня явно не предел мечтаний.

— И ты все сам решил, да? А мое мнение спросить не подумал?

— Решил и слово дал, что буду держаться подальше… — на последних слова он вдруг резко осекается и, клянусь, бледнеет.

Смолин и бледнеет! Понимаете? Я даже реветь прекращаю от столь резких изменений.

— Слово дал? — уточняю, наблюдая, как расширяются его зрачки. — Что значит слово дал, кому?

— Не важно, себе дал, — я всматриваюсь в его лицо и четко понимаю, что сейчас он совершенно точно мне врет.

— Я вижу, что ты врешь.

— Маш…

— Ладно, не хочешь говорить, тогда отпусти, — дергаюсь резко, но он успевает схватить меня за талию и вернуть обратно, — пусти, — шиплю.

— Отцу твоему я дал слово, Маша, — произносит надрывно, а я ушам своим отказываюсь верить.

— Что? — бормочу растерянно. — Когда?

— В тот день, когда ты познакомила меня со своими родителями. Твой отец оказался на редкость прозорливым мужиком, — усмехается, — насквозь меня видел и сразу все понял.

— Понял что?

— Что взрослый тридцатипятилетний мудак позарился на его двадцатилетнюю дочь, и четко дал понять, чтобы я тебе не пара.

— Я не понимаю, я… Ты что, ты испугался папу?

— Испугался? — он вскидывает брови. — Маш, я трус, по-твоему?

— Тогда почему?

— Да потому что он был прав, — он неожиданно повышает голос, от чего я невольно вздрагиваю, — потому что прав он Маша.

— Прав? — я правда отказываюсь верить в услышанное. — Прав? Так вот значит как, мнение моего папы важнее моего? Ты меня поэтому… — в голову вдруг приходит запоздалая догадка. — Те командировки, ты поэтому потом полгода мотался по командировкам без меня? — осознание больно ударяет в самое сердце.

— Командировки, — усмехается, — не было у меня столько командировок, Маша.

— В каком смысле не было?

— Я бухал, просто сидел в своей квартире и днями пил. Много.

— Пил… — шепчу, смотря на него неверящим взглядом, — то есть, погоди, как ты сказал? Обещал держаться от меня подальше? И как ты собирался выполнить обещание, работая со мной бок о бок?

Он молчит, отводит взгляд.

— Нет, — шепчу догадавшись, — только не говори, что собирался меня уволить. Собирался?

Он не спешит отвечать, но это и не требуется, я и так все по его лицо вижу.

— Собирался, значит, — усмехаюсь, — просто избавиться, вместо того, чтобы меня спросить, знаешь что, иди-ка ты, Вячеслав Павлович в жопу.

На этот раз мне удается вырваться, вскочив на ноги, я практически бегу из кабинета, но уже у двери меня резко останавливают. Шарахнув приоткрытой дверью, Смолин перехватывает меня за предплечью и одним движением впечатывает в свою грудь.

— Пусти меня, я тебе сейчас лицо расцарапаю.

— Царапай, — произносит спокойно, — да, Маша, я подумывал о том, чтобы тебя уволить.

— И почему не уволил?

— Потому что я эгоистичная скотина, потому что я не мог себе представить даже, что тебя не будет в моей жизни, потому что, бл**ь, я идиот. И потому что все, что я мог, это не давать тебе поводов в меня влюбиться, и надеяться, что дыра у меня в груди однажды затянется.

— Это ты тоже папе пообещал?

— Себе.

— И как, успешно? — язвлю, просто потому что очень хочется его задеть побольнее. — Затянулась?

— А ты как думаешь?

— А мне не положено думать, мое мнение же не учитывается, слишком оно незначительное, — выплевываю ему в лицо и тут же чувствую накатившую на меня вновь, свинцовую усталости: — отпусти меня, Смолин, я уйти хочу, — произношу гораздо тише.

Как они могли? Как могли решить все за меня? Не спросив меня?

— Нет.

— Я все равно уйду.

— Да пошло оно все к черту.

Я не успеваю уточнить, что конкретно должно пойти к черту, потому что в следующий момент, меня бесцеремонно поднимают и, словно я вообще ничего не вешу, закидывают на плечо.

— Ты что творишь, опусти меня на пол, быстро.

— Обязательно, — бросает в ответ, уверенным шагом направляясь к лифту.

— Пусти говорю.

Офигевая от происходящего, я бездумно колочу его кулаками по спине, а этот гад никак не реагирует, продолжает удерживать меня на плече, пока мы не спускаемся на подземную парковку. И только лишь оказавшись у своей машины, этот придурок наконец опускает меня на землю.

— Садись, — открывает передо мной дверь своего спортивного седана, которой по большей части стоит припаркованный здесь или на парковке его дома.

— Еще чего, — встаю в позу, руки груди скрещиваю.

— Садись, говорю.

Посопев немного от возмущения, осматриваюсь вокруг, взгляд цепляется за камеры.

Отлично, просто замечательно. И как я о них забыла.

— Ты в курсе, что завтра половина офиса будет шептаться, — кивком указываю на камеры.

— Не поверишь, — хмыкает, — мне совершенно плевать, садись.

Возмущенно вздохнув, я все-таки сажусь в машину. Здравый смысл совершенно точно меня покидает.

— И куда мы поедем? — спрашиваю, когда Смолин, захлопнув дверь и пристегнувшись, заводит двигатель.

— Ко мне.