— Владимир Степанович, можно? — постучав, открываю дверь в кабинет генерального, вхожу и некоторое время топчусь на пороге, прокручивая в голове подготовленный сценарий.

Еще каких-то полчаса назад он мне казался вполне подходящим, я точно знала, что сказать и что делать.

После сегодняшнего косяка со Смолиным, я окончательно поняла, что больше не могу.

А еще не хочу, чтобы босс устроил скандал и поссорился с генеральным.

Он может, я в этом даже не сомневаюсь.

Набравшись смелости, прохожу к столу, останавливаюсь.

— Можно я вам честно скажу? — произношу на выдохе.

— Слушаю, — он поднимает на меня взгляд, смотрит хмуро.

У него тоже усталое выражение на лице, кажется, даже на пару морщинок больше стало под глазами.

Набираю в грудь побольше воздуха и начинаю тараторить:

— Там за дверью три кандидатки, у всех отличные рекомендации, все с высшим образованием и опытом работы в крупных компаниях, давайте вы уже наконец кого-то наймете, потому что я задолбалась работать за двоих, нет, мне, конечно, приятны материальные бонусы, но они того не стоят, так можно крышей поехать. Знаете, что я сегодня сделала?

— Что? — он как-то даже оживляется заинтересованно.

— Добавила корицу в кофе Вячеслава Павловича! — ему мои слова явно ни о чем не говорят, судя по выражению его лица, он вообще не понимает, о чем речь, хоть и пытается сообразить.

— У него аллергия на корицу! Он весь красными пятнами покрывается, отекает мгновенно и задыхаться начинает, вы знали? — поясняю.

— Если честно, понятия не имел, — отвечает спокойно.

— А я знала! Понимаете? Я знала! Я слежу за всем, что попадает на его стол, я заказываю ему обед и иногда даже завтрак и ужин, я знаю его предпочтения и наизусть помню список продуктов, которые ему нельзя подавать под угрозой быть расстрелянной! И знаете что? Я добавила чертову корицу в его кофе, и если вы кого-нибудь наконец не возьмете, в этом офисе кто-то умрет, потому что Смолин либо сам крякнет от какой-нибудь корицы, либо меня доведет, а я еще пожить хочу, мне всего двадцать два, я даже еще замужем не была! — я слегка преувеличиваю степень катастрофы, но мне правда нужно, чтобы он уже кого-нибудь нашел, потому что сегодня я отделалась легким испугом, но уже этого достаточно, чтобы понять элементарное: я слишком много на себя взяла.

И теперь мне срочно нужно скинуть все эти обязанности на кого-то другого.

— Ты серьезно заказываешь ему ужин? — у него вырывается смешок.

— Вы только это услышали? — вздыхаю я и плюхаюсь на стул. — Серьезно, Владимир Степанович, я не привыкла жаловаться, но чем вас все время не устраивают подобранные кандидатки?

Он молчит, только губы поджимает, как будто сдерживаясь, чтобы не ляпнуть лишнего.

— Что, Палыч капризничает? — переводит тему, уводя ее в другую сторону.

Я, конечно, не отвечаю на этот вопрос. Никогда я не буду жаловать на Смолина. Тем более Владимиру Степановичу.

И ничего он не капризничает. Так, бесится слегка. И вообще…

— Я просто устала работать за двоих, и… Вячеслав Павлович не слишком доволен, вот-вот будет взрыв, — подбираю слова.

— Я с ним поговорю.

Я от его слов невольно вздрагиваю и округляю глаза. Блин, ну вот не этого эффекта я добивалась, неправильный он вывод сейчас делал.

— Не надо ни с кем разговаривать, Вячеслав Павлович тут ни при чем, и вообще проблема не в нем, а в вас! — я произношу это так быстро, что забываю о банальной субординации. Осознав, тут же добавляю: — Простите, это я от усталости.

— Ой ли? — усмехается Богомолов. — Во мне, значит, проблема?

— Ну это вы себе помощницу никак нанять не можете, у Вячеслава Павловича она есть, то есть я есть, ну то есть… — вот теперь мне становится совсем не по себе и я начинаю едва слышно блеять, — в общем, вы поняли.

— Да понял я, Маш, — он вздыхает и смотрит на меня так, что меня подмывает спросить, что конкретно он сейчас понял и не понял ли он превратно.

— Мне и самому не нравится эта ситуация, но оказывается найти нормального секретаря задача не самая простая, — помолчав немного, произносит устало.

— Да что там сложного, вам столько претенденток уже присылали, вас ни одна не устроила, а я их резюме и рекомендации читала, и сама дополнительно отбирала, отсеивала неподходящих, вам не угодишь просто! — я снова забываюсь.

— Не правда, Маш, ну ты всерьез думаешь, что я здесь развлекаюсь, перебирая претенденток? — он становится совершенно серьезным, хмурится, сводит брови к переносице, смотрит на меня то ли с жалостью то ли с сожалением.

— Я уже начинаю так думать, — бубню себе под нос, и Богомолов тут же начинает смеяться.

Мне всегда в нем это нравилось. Вот эта его простота. Собственно, я может поэтому и согласилась помочь, просто уверена была, что ситуация разрешится быстро, ведь в отличие от Смолина, Владимир Степанович отличался просто нечеловеческим спокойствием и выдержкой.

Верно говорят, что в тихом омуте черти водятся. Вот вам отличный пример.

— Это не так.

— Ладно, — мне остается только устало вздохнуть и продолжать сохранять надежду, что на этот раз он кого-нибудь выберет, — пообещайте, что хотя бы дадите им шанс, хоть одной из них.

— Маш, я не даю обещаний, если не уверен в том, что их выполню, — еще один.

Встаю, смотрю на него, молясь про себя, чтобы на этот раз подфартило.

— Я вам скину контакты ритуальных услуг, на случай, если хоронить придется меня, потому что у меня денег нет, — отпускаю шутка и иду к двери, — зову? — уточняю.

За дверью кандидатки ждут собеседования.

— Давай.

Выхожу из кабинет. Приглашаю первую.

Возвращаюсь за свой временный стол, пытаюсь сосредоточиться на работе, но мысли то и дело возвращаются к происходящему в кабинете. У меня даже надежда появляется, потому что собеседование длится чуть дольше обычного, но вскоре Анжелика выходит из кабинета и что-то подсказывает мне, что он снова нет.

Когда оставшиеся две выходят из кабинета с такими же расстроенными минами, я нервно подскакиваю со своего кресла, беру лейку и зачем-то принимаюсь поливать цветы.

Интуиция буквально кричит, что ни черта Богомолова ни одна из них не устроит, и все по новой.

И наверняка затянется эта эпопея. А потом произойдет взрыв. И будет очень громко. Потому что Смолин явно не шутил, когда называл конец срока.

Мне стоит только подумать о предстоящем скандале, как рука сама по себе дергается. Неудачно задетый длинным носиком лейки горшок с цветком, покачнувшись, заваливается вперед, и прежде чем я успеваю среагировать, валится с грохотом на пол и раскалывается на части.

Я стою, смотрю на это безобразие, на носик туфель, испачканный в грязи и уговариваю себя успокоиться.

Я понимаю, что никакой катастрофы не случилось, но, видимо, это становится последней каплей.

Эмоции, накопившиеся во мне последние пару недель, просто переливаются через край.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не разреветься просто по-детски, не понимая, что со мной такое происходит.

Меня просто все раздражает.

Опускаюсь на корточки, начинаю собирать осколки в это время слышу над головой голос:

— Не поранься, — Владимир Степанович стоит неподалеку от меня.

— Это меньшее из моих проблем, — поднимаясь с корточек, сдуваю с лица выбившуюся прядь, смотрю на Богомолова и выдаю не подумав: — вы меня за что-то ненавидите? Скажите честно?

— С чего такие выводы? — он вскидывает брови от удивления.

— Ну потому что я не понимаю, чем вас не устраивают подобранные кадры? Вы же не из чокнутых начальников самодуров, как некоторые… — замолкаю, понимая, что лишнего сболтнула.

Ну да, самодур, да, чокнутый, да с закидонами, но мой самодур. И я вот сейчас очень четко осознаю, что хочу находиться на другом конце коридора, там, где мне и положено быть.

Вот такое осознание на меня накатывает неожиданно.

Перевожу дыхание и продолжаю:

— Что на этот раз не так?

— А что, если я тебя у твоего самодура заберу, а ему подберем замену? — предлагает совсем не то, что я хочу от него услышать.

— Нет, — мне кажется, я даже толком дослушать его не успеваю.

Смотрю на него испуганно.

— Я не хочу к вам, в смысле, я не то имела в виду, я … — запинаюсь.

Не хочу я, чтобы меня куда-то забирали. Я хоть и грозилась однажды уйти к Богомолову, но это ведь несерьезно было и вообще… Со злости брошено.

— Да расслабься ты, Маш, я просто убедиться хотел, — он улыбается, подмигивает.

— В чем убедиться? — уточняю, не отрываю от него взгляда.

— Да так, — произносит уклончиво и отходит от моего стола, — ладно, я обещаю, вопрос с моей помощницей решим, потерпи еще немного.

— Угу, — скептически, — так чем вас сегодняшние не устроили?

— Тем что их не работа вовсе интересует.

— А что? — спрашиваю вполне серьезно.

— Я, Маша, их интересую я, — поясняет мне, как детенышу несмышленному.

— Оо, — больше ничего не придумываю.

И действительно, как я не подумала?

— Вот тебе и “О”. Ладно, мне отъехать надо, дочери обещал пообедать вместе, и ты давай, на обед, а то тощая, как скелет, — проговаривает расслабленно.

— Ничего я не тощая.

— И зверя своего накормить не забудь, — намекает на Смолина, а я улыбаюсь невольно.

— Забудешь тут.

Он уходит, а я остаюсь убрать осколки и землю с пола. Потом прошу уборщицу зайти в приемную генерального и прибрать остатки, а сама возвращаюсь на свое основное рабочее место.

Смолина не застаю в кабинете, но дверь приоткрыта, значит вышел ненадолго.

Набираю номер ресторана, заказываю обед и жду курьера.

Когда привозят еду, босс все еще отсутствует. Оставляю свой контейнер с приборами у себя на столе, а обед босса несу в его кабинет.

Складываю в стопку оставленные на столе бумаги, аккуратно убираю их на край стола.

Уже собираюсь оставить обед и вернуться к себе, как мой взгляд цепляется за какой-то маленький блестящий предмет. Им оказывает зажигалка.

Странно, он же вроде больше не курит.

Я не знаю, что мною движет в этот момент, но я зачем-то сгребаю вещицу со стола и верчу ее в руках. Логотип на зажигалке кажется до боли знакомым, переворачиваю ее, вчитываюсь в надпись на другой стороне.

“МИРАЖ” — гласит надпись.

Я хмурюсь, пытаясь вспомнить, откуда знаю это название и почему оно кажется таким знакомым. В глазах вдруг начинает мутнеть и, покачнувшись, я хватаюсь рукой за угол стола. Острая боль простреливает виски, сердце начинает неистово колотиться в груди. Туман перед глазами рассеивается и сменяется сначала яркой вспышкой, а после калейдоскопом картинок. В памяти всплывает что-то странное, и я как будто наяву слышу голос Смолина. Воспоминания, спрятанные где-то в глубине сознания, внезапно обрушиваются на меня взрывной волной. Одно за другим пролетают перед глазами события двухлетней давности.

“Девочка моя маленька…”

Пока мое сознание тонет в череде воспоминаний, дверь в кабинет открывается и на пороге появляется Смолин.

— Маша?

Я едва дышу, смотрю на него, не веря в то, что все это было на самом деле.

Он в пару шагов пересекает расстояние до меня, подхватывает под руки, смотрит обеспокоенно.

— Что с тобой? Тебе плохо?

Я молча таращусь на него, продолжая вспоминать сцену за сценой.

Как он вынес меня из клуба, как привез к себе, как пытался уложить в постель. Помню долбанный совместный душ, поцелуй и как просила его…

Мамочки, я же…

И помню как он делал со мной такое, о чем даже подумать стыдно.

Он ведь сказал в то утро… Сказал, что ничего не было.

Нет, не так. Он сказал, что моя девственность на месте.

— Маша? — его голос врывается в мое сознание.

— Все… Все хорошо, — я огромным усилием воли заставляю себя говорить. — Мне просто надо поесть, голова закружилась.

— Пойдем, — он собирается меня проводить, но я не позволяю.

— Нет, — вырываюсь.

— Маша…

— Я сказала, я сама, — не знаю, где нахожу силы рявкнуть, но Смолин больше не настаивает.

Выхожу из его кабинета, кое-как дохожу до своего кресла, падаю в него без сил и закрываю лицо ладонями, продолжая против воли прокручивать в голове ту ночь.

Нет. Это… этого просто не могло быть.