Я не помню, как выбежала из его кабинета, как на автомате оделась и почти бегом вылетела из офиса. В голове все спуталось в большой клубок, виски пульсировали, в ушах стоял противный гул.

Помню только, как вышла из такси уже у дома, как поднялась на лифте и зашла в квартиру. Как привалилась спиной к стене в прихожей и медленно сползла на пол.

И я даже не знаю, сколько так просидела. Время будто встало.

Перед глазами до сих пор его напряженная спина, а в голове по кругу звучит:

«Я сказал, уйди отсюда, Маша».

И что это вообще было? Как мне теперь это самой себе объяснить? И было ли оно вообще?

Может просто фантазия моя разыгралась на фоне… Чего? Ревности?

Я ведь еще утром своими глазами видела Городецкую в его квартире. Видела, как она трогала его так, будто давно имеет на это полное право. И ее это тянущееся, противное: «Сла-а-ава» — до сих пор звенит в голове.

А потом что? Что было потом, в его кабинете?

Ну не могло же мне это привидеться. Не могла же я сама себе такое придумать. Его прикосновения, его губы у меня на шее, этот хриплый шепот, от которого у меня в буквальном смысле отказало все сопротивление, — это было на самом деле.

Тогда как это вообще понимать?

С трудом заставляю себя подняться и пойти в ванную. Мне нужен душ. Срочно. Горячий, до красной кожи, чтобы хоть немного прийти в себя.

Скидываю одежду, которая, кажется, насквозь пропиталась его запахом, и забираюсь в кабинку. Теплая вода понемногу успокаивает, помогает собрать мысли в кучу и хоть немного унять это бешеное сердцебиение. Беру мочалку, выдавливаю на нее побольше геля и начинаю с остервенением тереть кожу.

И, может, это просто игры разума, но я отчетливо чувствую, как, словно клеймом прожженные, горят места, в которых он меня касался.

Я прислоняюсь спиной к прохладной стенке кабинки и провожу ладонью по животу. Внизу живота сладко тянет.

Господи.

Мамочки! Я что же… Я возбудилась от мысли о его прикосновениях?

Резко прихожу в себя, смываю пену, выхожу из душа. Вытираюсь насухо и заворачиваюсь в свой большой банный халат. Ну как свой, он просто был в этой квартире и принадлежит ее хозяину.

Из ванной иду на кухню. Ставлю чайник, достаю из холодильника сыр, колбасу и маринованные огурцы. Горячий чай с ромашкой и бутерброды — вот что мне сейчас нужно.

Пока закипает вода, открываю дверь и выхожу на балкон. На улицу уже опускаются сумерки. В окнах домов напротив горит свет, где-то внизу переговариваются редкие прохожие, проезжает машина.

Немного постояв на воздухе, возвращаюсь на кухню и делаю себе бутерброды.

Этот нехитрый ужин неожиданно немного приводит меня в чувство. По крайней мере меня уже не трясет.

Завариваю себе вторую кружку и снова выхожу на балкон. На этот раз чувствую, что подмерзаю, особенно в ногах, но все равно остаюсь стоять. Просто потому, что зайти обратно — значит снова остаться один на один с собственными мыслями.

Минут через десять мое внимание цепляет звук подъезжающей во дворе машины. Казалось бы, ничего особенного — машины на территории комплекса не редкость, но внутри почему-то все равно что-то сжимается. Какое-то неуловимое предчувствие.

Поднимаюсь на носки, выглядываю вниз и замираю, едва не выронив кружку. Даже в с высоты и в темноте я узнаю машину и выходящую из нее фигуру.

В том, что он здесь не случайно, сомнений у меня нет. Меня снова начинает потряхивать, и на этот раз не от холода. Я быстро захожу обратно на кухню, ставлю кружку на стол, пока не уронила, и запираю балконную дверь.

Через пару минут Смолин будет здесь.

От одной этой мысли меня начинает заметно так трясти. Так, что зуб на зуб не попадает.

Звонок раздается ровно в тот момент, когда я подхожу к двери. Я даже не думаю, просто отпираю замок и тут же оказываюсь с лицом к лицу с боссом.

За то время что мы не виделись, он как будто полностью пришел в себя. Выглядит как обычно — идеально собранный, будто ничего и не было. Волосы уложены, лицо спокойное, ни следа той злости или напряжения. На нем распахнутое черное пальто, белая рубашка и черные классические брюки.

Мы несколько секунд молча смотрим друг на друга, пока босс наконец не нарушает тишину:

— Я войду? — спрашивает он так, будто ему и правда нужно мое разрешение.

Я ничего не отвечаю. Просто молча отступаю в сторону, пропуская его внутрь.

В прихожей как-то сразу становится очень тесно и душно. Смолин снимает пальто, разувается, но в квартиру не проходит. Смолин снимает пальто, разувается, но дальше не идет.

— Проходите, — с трудом выдавливаю из себя слово.

Разворачиваюсь, иду на кухню.

— Чай хотите? Или…

— Ничего не надо, — он делает мне одолжение, перебив меня, потому что я не знаю, на самом деле, что говорить.

Киваю, на него не смотрю.

Чувствую на себе его взгляд, боковым зрением замечаю движение сбоку.

Он подходит совсем близко, встает у меня за спиной.

— Зачем вы здесь? — не выдерживаю.

Просто на сегодня с меня хватит. Я устала. Дико устала за этот день.

— Извиниться хочу.

Я вздрагиваю, когда он кладет мне на плечи свои большие ладони, не противлюсь, когда он разворачивает меня к себе лицом.

— Прости, я был неправ.

Я снова киваю, потому что все еще не знаю, что ему ответить.

— Посмотри на меня, — и вроде спокойно говорит, мягко, а все равно в просьбе приказ слышится.

И я смотрю, конечно. Сталкиваюсь с его взглядом, и тону в почерневших омутах, словно загипнотизированная.

Он подходит ближе, вдавливая меня в столешницу позади.

— Я не хочу, чтобы ты с ним работала, — вдруг произносит надсадно.

Уточнять, о ком он говорит, не нужно, я и так все понимаю.

Я бы могла сейчас съязвить, можно еще Городецкую приплести, но что-то не хочется.

— Это ненадолго, — все, на что меня хватает.

Смолин снова недовольно сжимает челюсти.

Хотела его позлить? Получи, Маш, распишись.

— Все равно, я хочу, чтобы ты была только моей.

— Мы все еще о работе говорим?

— О чем же еще? — усмехается, склонившись над моим лицом.

Я пожимаю плечами. И правда, о чем же еще.

— Я с ней не спал.

— Что?

— С Альбиной, у меня с ней ничего не было, просто забрал ее из бара. Мягко говоря не трезвую. Надо было отправить на такси восвояси…

— Я ни о чем не спрашивала, — перебиваю его шепотом.

— Знаю, — кивает, — но я все равно сказал, — наклоняется к моему лицу.

— Зачем? — я инстинктивно выставляю перед собой ладони и упираюсь им в широкую грудь босса.

Пальцы как-то сами скользят по гладкой ткани белоснежной, выглаженной с иголочки, рубашки.

Я чувствую, как легкая дрожь прокатывается по его телу, как напрягаются мышцы. Опускаю глаза на расстегнутые две верхние пуговицы и ловлю себя на совершенно шальной мысли.

Всего на секунду представляю себе, как расстегиваю остальные и…

— Захотел, — в мое помутненное близостью босса сознание врывается хриплый голос, больше напоминающий мучительный стон.

Я не очень понимаю, что сейчас творится со мной… С ним…

— Как же ты невероятно пахнешь, — шепчет, шумно втягивая воздух, носом скользит по моему виску, а я замираю в его руках, загнанная в ловушку между ним и холодной столешницей.

И к своему стыду осознаю окончательно, что не хочу из этой ловушки выбираться.

— Машка, ведьма ты мелкая, что ты со мной делаешь?

— Я… — чувствуя легкое головокружение, смотрю на него помутненным от этой взглядом, силясь понять, о чем конкретно он меня спрашивает.

Сделав еще один протяжный вдох, он отходит назад, по-прежнему не сводя с меня взгляда.

— Отсюда меня прогнать будет сложнее, — с языка как-то само срывается.

Это во мне, наверное, еще обида говорит, за то, что выставил меня сегодня из кабинета. Да еще каким тоном он это сделал!

И вот сейчас снова, да?

Смолин, вопреки моим нерадужным ожиданиями, улыбается. Почти незаметно, но улыбается.

— Что? — смотрю на него.

Усмехнувшись, он проводит пятерней по волосам.

— Сложнее, — произносит одно единственное слово, потом заносит руку, костяшками пальцев касается моей щеки.

Я прикрываю глаза, ощущая приятное тепло, растекающееся по телу.

— Я поеду, Маш, — он прерывает наше недолгое молчание.

Я не нахожу подходящих слов, чтобы ответить. Внутри бушует буря противоречий, мысли путаются, и очередной стук сердца отдается в висках. Обхватываю руками плечи, опускаю взгляд и почти незаметно киваю.

И где-то на задворках сознания мелькает отблеском мысль остановить… Попросить остаться, но…

Чтобы что?