— И что это было? — спрашивает босс, когда спустя почти час, Городецкая наконец удаляется.

Надо сказать, от Смолина она вышла весьма довольная. Все сверкала своей белоснежной улыбкой и сплошным лицемерием.

— Конкретнее? — уточняю, хоть и понимаю, о чем он.

— А ты не понимаешь? — садится на край моего стола. — Ты ей кофе не могла предложить? — говорит спокойно.

— Если я скажу, что головная боль всему виной, вы поверите? — смотрю на него почти жалостливо.

— Едва ли, — усмехается, — ей, я так понимаю, твой фирменный кофе не достался.

— Пфф, — фыркаю, — еще чего, он из моих личных запасов, бабушка вообще-то мне его передает, буду я тратить его на высокомерную стерву, — вот последние слова, пожалуй, лишние.

— А на меня почему тратишь? — озвучивает очевидное.

Я собираюсь придумать какую-нибудь колкость, но стоит мне поднять голову и столкнуться с ним взглядом, как желание тут же испаряется.

Я даже моргаю несколько раз, силясь понять, может кажется. На его лице сейчас отражается почти забытая мною улыбка.

Когда в последний раз он мне вот так улыбался?

В груди что-то болезненно сжимается, я с трудом делаю вдох.

— Ну так что?

Пожимаю плечами.

— Вы другое дело. Да и жаль вас как-то поить этим отвратительным кофе.

— То есть ты из жалости?

— Отчасти, — усмехаюсь, — вы что-то хотите мне сказать?

— Тебе не понравится.

— Ее наняли, да? — я как-то сразу догадываюсь.

— Формально не ее, а фирму, но да, просто постарайся не плевать ей в кофе.

— За кого вы меня принимаете? Вам же не плюнула ни разу, — я даже делаю обиженный вид.

Не надо ему знать, что мне очень даже хотелось плюнуть.

— Я бы не расстроился, — усмехается.

— Да не буду я никуда плевать, и вообще, мне что, обязательно с ней контактировать, разве они не должна работать где-то за пределами нашего ареала существования, — завернула я, конечно.

— Часть ее команды будет работать здесь, выделим офис.

— А что вообще за история, зачем нам внештатные сотрудники, если у нас есть свой маркетинговый, — понимаю, что задаю лишние вопросы, но любопытство берет верх.

— Наш маркетинговый зашивается, много проектов, а отдел самый маленький.

— Не проще расширить?

— Сейчас не проще, и потом, решения начальства не обсуждаются.

— Поняла, заткнулась.

— Степаныч решил, что проще повесить на них отдельный проект, чем размазывать между нашими. Ясно? — последнее слово он произносит с нажимом.

— Да ясно-ясно, я с первого раза поняла, — в этот момент я делаю неудачное движение, — ай…

Плечо простреливает судорогой, жмурюсь от боли.

— Ты чего?

— Мышца, защемило, не знаю, судорога, — мне просто больно.

Он тяжело вздыхает, обходит меня, встает за спиной и кладет руки на мои плечи.

— Не дергайся, — командует, когда в вздрагиваю от его прикосновения, — сиди спокойно, — продолжает командовать, пока его пальцы творят какое-то волшебство.

Я понятия не имею, как ему это удается, но боль почти сразу сходит на нет, и я ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы он убирал руки.

Мамочки, ну что со мной творится?

— Спасибо, — выдавливаю с трудом и давлю в себе стон разочарования, когда он убирает руки.

— Легче?

— Гораздо, — отвечаю честно.

Он кивает, как-то быстро меняется в лице, а когда из кабинета раздается рингтон его мобильника, быстро удаляется к себе, не сказал больше ни слова.

* * *

— У себя? — раньше я не знала, что можно ненавидеть голос.

Но после того, как жизнь подкинула нам Альбину, узнала. Оказывается можно.

Хотя, положа руку на сердце, в Городецкой я ненавидела буквально все.

Начиная голосом, заканчивая профессионализмом.

Каюсь, но как же мне хотелось, чтобы она и ее подчиненные хоть раз облажались и вызвали гнев босса.

Но нет же. Ни разу.

Эту гадину можно было бы назвать идеальной. Если бы не корона размером с пятиэтажный дом и уверенность в своем превосходстве, которое она, почему-то, демонстрировала только мне.

Хотя, собственно, я прекрасно знаю почему.

В том, что эта пигалица положила глаз на Смолина, у меня не было никаких сомнений.

Чего только стоили мгновенные перевоплощения из мерзкой высокомерной суки в услужливого, предельно вежливого профессионала, почти невинно хлопающего явно нарощенными ресницами.

И какое мне дело до ее ресниц?

— Нет, — отвечаю сухо, не отрывая глаз от экрана.

— Когда вернется?

— Он передо мной не отчитывается.

— Это просто невероятно, — разводит руками, — уровень непрофессионализма просто зашкаливает.

— Что простите?

— Я говорю, удивительно, как он вообще с тобой работает. Моя помощница всегда в курсе, где и когда я буду…

— Отлично работает, — прерываю поток ее бессмысленного словоблудия.

— Что? — она теряет нить разговора.

— Я говорю, Вячеслав Павлович со мной отлично работает, вот уже больше полутора лет, всем доволен, в вашей оценке явно не нуждается. Если у вас по этому поводу есть какие-то замечания, вы можете высказать их ему лично, уверена, он с удовольствием вас выслушает.

Даже слой тонального крема не скрывает выступившие у нее на лице красные пятна.

Несколько раз она беззвучно открывает рот, видимо, охреневая от моей дерзости.

А нечего брать на себя больше, чем можешь унести.

— Я должна согласовать макет проекта.

Вот интересно, как ей удается быть абсолютно сдержанной со всеми остальными, и превращаться в капризную истеричку наедине со мной?

Мне этот билет счастливый за какие такие заслуги выпал?

Нет, я же не совсем дура, понимаю, откуда ноги растут. Она свой глаз на Смолина положила, а во мне явно видит соперницу, даже не имея на то оснований.

Классика ведь.

Босс и секретарша. А как иначе-то?

Впрочем, у нас с ней взаимно. Правда, в отличие от нее, я-то знаю, что Смолину она не интересна, как бы ни старалась.

Он просто не замечает.

Держится подчеркнуто вежливо и сухо.

Однако ее попытки его захомутать и абсолютная уверенность в собственной неотразимости меня порядком раздражают.

Мне просто физически противно, иногда до зубовного скрежета хочется вцепиться этой стерве в волосы.

— И что я по-вашему должна сделать? — я уже реально из последних сил держусь, чтобы не послать ее на китайскую гору.

Ну серьезно, не может же она не понимать, как глупо сейчас выглядит.

И, наверное, она бы нашла, что еще сказать, но от продолжения меня спасает появившийся Смолин.

Правда, радость моя длится не долго.

Завидев его, я тут же подскакиваю с места.

— Что… что произошло?

В ужасе таращусь на босса. Выглядит он так, словно его поймали и избили. Растрепанный, с рассеченной бровью и ссадинами на добрую половину лица.

Плащ и костюм измазаны в грязи.

Альбина собирается что-то сказать, но он останавливает ее одним жестом.

— Не сейчас, — добавляет резко и идет в кабинет.

Мне честно, пусть и совершенно по-детски, хочется высунуть язык, но я конечно ничего подобного не делаю.

Просто иду в кабинет вслед за боссом, не дожидаясь приглашения.

Да и пофиг, мне сейчас важно только его состояние.

Захлопываю дверь почти перед самым носом Городецкой и плевать, что она об этом думает.

Босс, к счастью, меня не прогоняет. Даже позволяет помочь.

— Что с вами случилось? — спрашиваю, перебрав уже все возможные, самые плохие сценарии: избили, ограбили, конкуренты кого-то натравили.

Ну в общем, вся криминальная хроника за тридцать секунд.

Забираю у него плащ и пиджак, отбрасываю их на кожаный диван.

— Все нормально, производственная травма, — отвечает не сразу, только когда замечает выражения моего лица.

— В смысле? — наблюдаю, как морщась, он начинает расстегивать рубашку, и замечаю теперь, что разодрана у него не только щека, но и ладони.

— Дайте я, — убираю его руки, он не сопротивляется, позволяет.

У меня пальцы вмиг холодеют и немеют, трясущимися руками расстегиваю пуговицы.

— Так что произошло? — спрашиваю, чувствуя, как меня хорошо так потряхивает.

Не ожидала я увидеть его в таком виде.

— Плиты с крана сорвались, — я замираю в ужасе, расслышав сказанное, — все нормально, как видишь, я успел отпрыгнуть. Все хорошо, может продолжишь? — указывает на оставшиеся пуговицы.

— Да, простите, — расстегиваю рубашку полность, помогаю снять ее тоже.

— Вам в больницу надо, — произношу испуганно.

— Мне в душ надо.

— Но…

— Прекрати, все со мной хорошо, — он разворачивается, открывает дверь, ведущую в его личную ванную комнату.

Я, задумавшись, без задней мысли иду следом.

— Маш.

— Что?

— Серьезно? Ты посмотреть хочешь или помочь?

— А, ой.

— Аптечку достань пока, — блин, сама могла бы догадаться.

Киваю в ответ, вылетаю из ванной, и возвращаюсь в приемную. К своему удивлению застаю в ней Городецкую. Альбина сидит в кресле, непонятно чего ожидая.

— Что случилось? — спрашивает в слегка истеричной манере.

Я ничего не отвечаю, просто игнорирую эту назойливую муху, и иду к шкафчику, в котором хранится аптечка.

Достаю весьма увесистую сумку, в которой чего только нет, и направляюсь обратно в кабинет.

— Ты меня слышишь вообще? — пигалица преграждает мне путь и вот на этом моменте мое терпение летит к чертям собачьим.

— Слушай ты, — хватаю ее за плечо, — сейчас вообще не до тебя, просто отвали. Уйди отсюда, — резко дергаю ее в сторону, и прохожу в кабинет.

Босс в душе возится недолго. Выходит в одних боксерах, а я ловлю себя на мысли о том, что откровенно на него пялюсь.

Блин.

Не опускать глаза, не опускать глаза.

От греха подальше, поворачиваюсь к нему спиной, и иду к столу.

Делаю вид, что меня очень интересует содержимое аптечки, пока Смолин выбирает, чем прикрыть свою наготу.

Прикрывается он кстати не полностью, только джинсы натягивает.

Откуда у него тут джинсы?

С совершенно невозмутимым видом садится за свой стол, тянется к аптечке.

— Я сама, — вынимаю необходимое и обхожу стол.

— Я вообще-то вполне дееспособен.

— Угу, я вижу, — промокаю ватный тампон антисептиком и прохожусь по поврежденным зонам.

Он шипит, дергается.

— Ну что вы как маленький, — улыбаюсь, распаковывая коробку с пластырями.

— Главное, что ты как большая, — язвит с улыбкой.

Приклеиваю пластырь на рассеченную бровь, взглядом прохожусь по пострадавшей щеке, тут пластырем не поможешь. Обрабатываю осторожно, улыбаясь, наблюдая, как он мило морщится.

— Очень больно?

Не знаю, что на меня находит, но я зачем-то провожу пальцами по непострадавшим участкам лица.

Он перехватывает мою руку, но не убирает, прижимается к ладони здоровой щекой.

— Уже не очень.

Опускаю взгляд, останавливаюсь на его губах. На нижней справа тоже кровоточащая ссадина.

— Может все-таки в травму?

— Все со мной хорошо, иди сюда, — притягивает меня за талию и усаживает к себе на колени.

Я даже толком понять ничего не успеваю.

— Посиди вот так немного.

— Я испугалась вообще-то за вас, — прижимаюсь к нему, не думая в эту секунду вообще ни о чем.

Потому подумаю.

— Я понял, Маш.