Смолин

— Смотри-ка, а ты умеешь быть почти милым, — потягивая виски из бокала и расслабленно развалившись в кресле, не без сарказма отмечает Богомол.

— Заявился без приглашения, так еще и язвишь, — усмехаюсь в ответ.

Они с дочерью остановились в том же отеле, и он, конечно, не нашел времени лучше, чем заявиться в десятом часу ночи, сразу после того, как мы с Машей вернулись из ресторана.

Богомол тоже задерживаться не стал, себя показал, на людей посмотрел, новые связи завел, не без поддержки моего отца, надо сказать, старые подкрепил и отчалил.

В отличие от меня он всегда быстро располагал к себе людей, даже мой собственный отец не стал исключением.

— Я вообще-то поблагодарить зашел, за то что просьбу мою не проигнорировал и все-таки приехал.

— Как будто у меня был выбор, — отмахиваюсь, делая глоток и чувствуя, как крепкий напиток обжигает горло.

— Мы оба знаем, что был.

Я не комментирую, в принципе он прав. Был, конечно. Отношения с отцом, возможно, стали бы еще более натянутыми, чем прежде, но вряд ли бы этот факт сильно отразился на деятельности компании. У отца характер сложный, но в подлости он замечен не был. Палки нам в колеса бы не вставлял, но и поддержки, которой за последние годы заручился Богомол, вероятно, стало бы меньше. При всей моей упертости, я не идиот, и прекрасно понимаю: бизнес есть бизнес.

— Надо понимать, ты сегодня плодотворно пообщался?

— Ну кто-то же должен был работать, ты насколько я помню, был занят, — нарочно меня провоцирует.

Я, конечно, на эту провокацию не ведусь.

— А я не работать приехал, — размещаюсь в кресле поудобнее и продолжаю потягивать вискарь.

Не думал никогда, что произнесу что-то подобное.

— Ты сам-то себя слышишь?

С пару секунд я держусь, но собственные слова и правда не вызывают ничего, кроме приступа смеха. Богомол, совершенно не стесняясь, откровенно ржет, отложив почти пустой бокал на стол, от греха подальше.

— Она хорошо на тебя влияет, — заявляет отсмеявшись.

О ком идет речь, я, конечно, догадываюсь сразу, но решаю промолчать.

— Глядишь, в нормального человека превратишься.

— По твоему образу и подобию? — иронизирую, наблюдая, как он поднимается с кресла. — Боюсь, если так, то мы разоримся, кто работать будет?

— Мне кажется, я отлично справляюсь, — ухмыляется, идет к двери, — передай Марии, что если ты ее окончательно достанешь, пусть не спешит увольняться, я всегда найду для нее место, — он уже откровенно издевается, но я по-прежнему не ведусь на его придурь.

Настроение, как ни странно, слишком хорошее.

Провожаю этого великовозрастного шутника, внезапно почтившего меня своим визитом, захлопываю за ним дверь и иду в ванную, собираясь принять душ и наконец завалиться в постель, потому что ночь без сна дает о себе знать, но только успеваю снять рубашку, как раздается стук.

Уверенный в том, что по ту сторону обнаружу Богомола, который, по-видимому, что-то забыл, не утруждаю себя натягиванием рубашки, и иду открывать.

И удивляюсь, когда за дверью обнаруживаю Машу.

Она уже успела переодеться в мешковатый спортивный костюм, и, судя по влажным распущенным волосам, даже принять душ.

Несколько мгновений мы просто смотрим друг на друга. И я снова совершенно по-идиотски зависаю на этой девчонке. Ее неброская и в то же время совсем незаурядная внешность действует на меня точно удар под дых. Я не в состоянии объяснить, что конкретно меня цепляет и почему — отчасти, собственная реакция даже вызывает раздражение, — но я никак не могу с ней совладать, а потому пялюсь на стоящую у порога помощницу как последний дебил.

Каким-то титаническим усилием воли я заставляю себя отмереть и перестать залипать на веснушках, которые еще недавно скрывались под слоем косметики.

— Что-то случилось? — голос звучит настолько хрипло, что не будь я уверен в том, что он действительно мой, не узнал бы.

Отхожу в сторону, жестом приглашаю Машу войти. Она с секунду мнется, после чего переступает порог и прикрывает за собой дверь.

Не слишком уверенно, Маша протягивает мне какой-то предмет, и только теперь я обращаю внимание на знакомую бархатную коробочку в ее руках.

Хмурюсь, потому что даже не помню, как она оказалась у нее.

— Это что? — задаю тупейший вопрос из всех, что вообще можно придумать.

Я ведь прекрасно знаю, что это. Сам покупал.

Вопрос должен был звучать иначе, но я, вероятно, отупел за те недолгие секунды, что она находится в моем номере.

— Украшения, — она пожимает плечами, — вы мне их сегодня сами дали.

— Я понял.

— Ну вот, — кивает, пытаясь сунуть коробочку мне в руки.

— Мне они зачем?

— В смысле? — она удивленно распахивает свои зеленые глаза, на которых я снова умудряюсь залипнуть

И то, что со мной происходит — совершенно ненормально.

— Они же ваши, — произносит таким тоном, словно ребенку несмышленному элементарное объяснить пытается.

До меня наконец доходит смысл происходящего. Она всерьез считает, что украшение непременно должны подлежать возвращению?

Впрочем, я сам идиот, такие вещи пояснять надо сразу. Внутри коробки не побрякушки стеклянные, а Маша, при всей присущей ей придури, отнюдь не дура, чтобы этого не понимать. Нет ничего удивительного в том, что она решила мне их вернуть. Такие подарки непринято делать малознакомым людям, тем более сотрудникам, так что ее логика вполне понятна. А вот чем думал я, не пояснив момент, вопрос.

Забирать украшения обратно я, конечно, не собираюсь.

— Они твои, оставь, — произношу спокойно, глядя, как на ее лице проступает растерянность.

Облизнув губы, Маша моргает и забавно хмурится, смешно вздернув веснушчатый носик.

— В каком смысле мои? — к ней наконец возвращается дар речи.

— В прямом, Маша.

— Ээээ, — тянет недоверчиво, — нет, спасибо, заберите их, мне чужого не надо, — тараторит испуганно, и смотрит на меня так пристально, точно пытается что-то разглядеть в выражении моего лица.

— Маш, что в моих словах тебе не понятно? Они твои.

— Нет, — продолжает упрямиться, — я такие дорогие подарки никогда не приму.

— Никогда? — мне отчего-то становится смешно.

Делаю к ней шаг и она ожидаемо отступает. Правда, долго отступать не получается, и Маша очень быстро упирается спиной в дверь.

На ее лице проскальзывает мимолетный испуг, а я ловлю себя на мысли, что в который раз откровенно на нее пялюсь. Меня словно магнитом тянет, и я с трудом удерживаю контроль, что стремительно летит к чертям.

Во мне снова просыпается какая-то нездоровая потребность прикоснуться к этой рыжеволосой ведьме. И если там, в ресторане, мои поползновения можно было объяснить игрой на публику, в коей, впрочем, тоже не было никакой необходимости, то сейчас даже с натяжкой нет никаких объективных причин.

Понимаю, что надо просто остановиться, рявкнуть на нее как следует и выпроводить из номера вместе с украшениями, но почему-то этого не делаю.

— Значит никогда? — усмехаюсь, прижав ее вплотную к двери, ладонью упираюсь в стену, рядом с косяком, и испытываю практически физическую боль от того, что Маша снова облизывает свои пухлые, немного обветренные губы.

Ну что ты за зараза такая? А?

У меня ведь абсолютно ненормальная реакция, нездоровая практически, граничащая с сумасшествием. Может нет ничего странного во влечении мужчины к женщине, но дело в том, что женщиной эту рыжую ведьмочку назвать у меня язык не поворачивается. Какая из нее женщина в двадцать-то лет?

— Ну не совсем, наверное, никогда, когда-нибудь, но не от вас, — она выдает именно то, что, собственно, и стоит ожидать от Маши.

Ее непосредственность и прямолинейность возвращают меня в сознание, и я подавив в себе приступ истерического смеха, утыкаюсь в лбом в ее макушку, неосознанно вдыхая запах кокоса, исходящий от ее влажных волос, и понимаю, что снова начинаю терять совсем недавно вернувшийся контроль.

А я ведь неумением держать себя в руках я никогда не славился, но желание просто прикоснуться к ней, накрывает меня с головой, напрочь срывая башню.

И я не знаю, чем бы все это закончилось, если бы в следующую секунду что-то с треском не ударилось об пол.

Поглотившее меня, почти маниакальное возбуждение растворяется в тот момент, когда не слишком удачно дернувшись, Маша умудряется заехать мне прямо между ног. Оглушающая боль, прострелившая область паха, незамедлительно пронзает все тело. В глазах начинает искрить, в ушах раздается противный звон.

Охренеть.

— Бл**ь, Маша, — я запоздало хватаюсь за пах, сгибаюсь пополами, стараясь дышать глубже.

Взгляд мимолетно цепляет предметы на полу: все ту же коробочку и вывалившиеся из нее украшения.

— Простите, божечки, простите, я ненарочно…

Причитая, Маша начинает суетиться, не зная, что делать: то ли меня в чувства приводить, то ли украшения собирать.

Мне тем временем удается немного совладать с болью. Ничего не скажешь, удар коленом — самый лучший способ отвадить возбужденного мужика.

Жаль только, что жертвой оказался я.

Я по яйцам лет с тринадцати не получал, клянусь.

И почему-то меня даже не удивляет тот факт, что в свои тридцать пять удар в пах я получил именно от Маши.

Она меня добьет, сомнений нет.

— Вячеслав Павлович, простите меня, — она все-таки решает наплевать на рассыпавшиеся по полу украшения, — я случайно, правда, я не хотела, — бормочет, почти плача.

И ей ведь действительно жаль, я ее такой перепуганной ни разу не видел.

— Маша, заканчивай суетиться, лучше собери, — киваю на разбросанные на полу сережки и цепочку, распрямляюсь и делаю несколько прыжков на месте.

Зашибись, блин, окончание дня.

Она не спорит, кивает, принимается собирать с пола украшения и складывать их обратно в коробочку.

— Оставь их себе, — велю приказным тоном прежде, чем она снова соберется вручить мне эти чертовы побрякушки.

— Но…

— Все, Маша, я устал, хочу в душ и в кровать, я ночью толком не спал, на сегодня впечатлений мне достаточно, так что давай ты сделаешь, как я сказал и просто пойдешь к себе, ладно? Это не подарок, считай их компенсацией морального вреда.

— Какого еще вреда? — спрашивает не понимая.

— Вреда от предстоящей работы со мной, все, иди давай, пока не отправила меня в травмпункт, — отвечаю, начиная раздражаться, потому что боль отступила, а желание схватить эту ведьму и распластать на кровати так никуда и не делось.

Спишем на алкоголь, долгое отсутствие хорошего секса и превышенный лимит эмоций для одного вечера.