Задержались в Карелии они намного дольше, чем планировали. Дана вернулась в снятый братьями дом вместе с ними — не могла и не хотела больше лежать в больничной, серой, обшарпанной палате. Тем более — в одиночестве, ведь судя по настроению, Алексей не собирался больше дежурить у ее кровати. Они вообще мало стали говорить. Теперь она жила в небольшой, но уютной комнате на втором этаже коттеджа, слушая как потрескивает камин в углу, наблюдая за кружащимися в воздухе снежинками через большое панорамное окно. Порой читала, но пока еще глаза уставали от мелких букв, или смотрела фильмы, или слушала новости из большого мира.

Понимала головой, что пора бы решать насущные проблемы, но все время оттягивала и оттягивала этот миг. Иногда ей казалось, что если она будет достаточно долго и неподвижно лежать, то весь внешний мир просто перестанет существовать.

Она постоянно волновалась не уедет ли Алексей, но он, вопреки предложению брата и ее опасениям остался. Они часто пересекались во время еды, иногда он заходил к ней в комнату, проверить камин, спросить все ли в порядке. Иногда приходил и ночью — когда Дана просыпалась с хриплым криком, захлебываясь в кошмарах, где Марат все еще тянул к ней обугленные руки и шептал ее имя, Алексей был рядом. Он садился на край кровати, молча обнимал ее дрожащее тело и держал крепко, пока сердце не переставало биться как у загнанного животного. Только в эти ночные часы, в полумраке комнаты, освещенной лишь тлеющими углями камина, она позволяла себе быть к нему ближе. Позволяла себе прижиматься лицом к его груди, вдыхать его запах, цепляться пальцами за его футболку и не отпускать. Позволяла себе чувствовать все то, что днем тщательно прятала.

А утром, когда серый зимний свет проникал в комнату, она снова отстранялась. И оба делали вид, будто ничего не произошло.

И все трое продолжали делать вид, что все так и должно быть.

Лоскутов тоже никуда не спешил. Он обосновался в доме надолго, заняв комнату на первом этаже, и вел себя так, будто эта затянувшаяся карельская зимовка была вполне естественным продолжением их жизни. Однако Дана быстро заметила, что каждый день, ближе к полудню, он садится в один из внедорожников и уезжает в больницу.

Возвращался он всегда с новостями о Кире.

Саму Дану с собой Анатолий не брал — врачи строго запретили ей длительные поездки и любые нагрузки: даже короткая прогулка по дому часто заканчивалась головокружением и тошнотой. Поэтому Лоскутов каждый раз рассказывал подробно, почти дословно передавая слова врачей. Вот только сами эти отчеты звучали странно. Слишком отстраненно. Слишком сухо и аккуратно. Он говорил о стабильных показателях, о переломах, которые срастаются «в пределах нормы», о том, что Кира уже начала садиться в кровати и самостоятельно есть. Но в его голосе не было ни тепла, ни настоящей тревоги — только ровный, почти протокольный тон человека, который сознательно держит дистанцию.

Дана слушала эти ежедневные сводки, сидя в кресле у окна, и все сильнее чувствовала: что-то он недоговаривает. Что-то важное. То ли состояние Киры было тяжелее, чем он описывал, то ли между ними происходило что-то еще, о чем Лоскутов предпочитал молчать. Пару раз она замечала и приподнятые в немом вопросе брови Ярова, который, судя по всему, тоже замечал странности. Порой они даже переглядывались, задавая друг другу вопрос глазами, ответа на который не было.

В начале декабря Анатолий приехал не один. Осторожно припарковал машину у самого крыльца, выпрыгнул с водительского сидения и открыл пассажирские двери, помогая выбраться тонкой фигурке в теплом пуховике. Девушка на секунду замерла, жадно вдыхая свежий морозный воздух, ее светлые волосы, выбившиеся из-под шапки, заискрились в слабых лучах тусклого зимнего солнца, словно тонкое серебро. Она была заметно бледнее, чем раньше, движения — осторожными и скованными, но в том, как она подняла лицо к небу и закрыла глаза, ощущалась настоящая жажда жизни.

Лоскутов что-то тихо сказал Кире, поддерживая ее под локоть, и они медленно направились к крыльцу. Каждый шаг девушки давался ей с видимым усилием, но она шла сама, упрямо отказываясь от большей помощи.

Алексей, сидевший на диване, стремительно поднялся навстречу спутникам но они справились без помощи.

Сняв пуховик, Кира настороженно обвела глазами большую, светлую комнату. Когда ее взгляд остановился на Дане — едва заметно, вымученно улыбнулась. Когда же ее глаза встретились с взглядом Алексея, улыбка стала ярче — неожиданно теплой, почти детской. В этот момент Кира вдруг сделалась значительно моложе, трогательнее и красивее. В ней мелькнуло что-то хрупкое и светлое, от чего у Даны внутри неприятно сжалось.

Она тут же подавила в себе острый, необоснованный укол ревности и мысленно обругала себя последними словами. Она перехватила Киру у Толи и они медленно прошли в небольшую спальню на первом этаже, которую заранее подготовили для Киры. Дана помогла девушке переодеться в мягкую домашнюю одежду, осторожно, стараясь не задеть еще не до конца зажившие места, и помогла лечь в кровать.

Кира устало откинулась на подушки, но не отпустила руку Даны. Ее пальцы были холодными и чуть дрожали.

— Спасибо, Алена… — прошептала измученная девушка. — Спасибо за все….

— Меня зовут Дана, — отозвалась женщина, погладив девушку по мягким волосам. — Я… была женой Марата, Кира. И он почти убил меня…. Алена — имя, которое дал мне Толя… но оно не настоящее. Ты ведь не знала об этом, да?

— Нет, — все так же тихо прошелестела Кира.

— Почему же ты именно мне отправила те…. Данные?

— Я тебя запомнила, А… Дана, — девушка открыла глаза. — Ты была на похоронах Алинки. Ты стояла там, немного другая, словно после болезни, но это была ты. И ты была потрясена, шокирована. Смотрела на Линку, и едва не плакала. Точнее плакала, но внутри, страшно, без слез. У меня хорошая память на лица…. — она устало сглотнула. — А потом я увидела тебя в офисе Марата. И увидела, как он на тебя смотрит. Как волк на добычу. Но ты… ты была идеальна. Каждый твой шаг, каждое слово, каждый взгляд сдавливал удавку на его горле все сильнее. Он так сильно хотел тебя, что под конец вообще перестал называть меня Кирой… Он звал меня только Аленой.

Девушка замолчала на несколько секунд, собираясь с силами.

— Все, что он хотел делать с тобой… он делал со мной. Каждый раз. Доводил меня до оргазмов так, что я иногда кричала от стыда и ненависти к себе. Ненавидела его. Ненавидела себя. Но ничего не могла сделать. Я была для него… репетицией. Тренировкой перед тобой. И тогда я поняла, что… ты не просто так около него. Ты журналистка, ты знала Алину, и ты единственная, кто не купился на все его приемы, на все его ухаживания, кто гнул свою линию, заводя его все сильнее и сильнее, доведя до того состояния, когда он начинал делать ошибки одну за другой. Я нашла в его ноутбуке несколько видео. Скачать смогла только два… но записала имена. Знала, что ты разберешься. Не знала только, что ты и Яров…. Что вы работаете вместе…. Что он…. Любит тебя.

Дана чуть дрогнула от этих слов.

— Я только хотела, чтоб ты знала, что Марат не только женщин убивает…. Возможно, вышла бы на Ярова, которому я отправила другие документы…. В общем…

— Ты все сделала правильно, девочка, — Дана погладила ее по голове. — Ты все сделала абсолютно правильно…

— Я спала с ним… — лицо Киры вдруг наморщилось и стало совсем не красивым, — я спала с ним…. Кто я теперь? Как на меня теперь посмотрят….

— Как ты сама решишь, — хмуро ответила Дана, чуть прищурив глаза, но не озвучивая догадку вслух. — А что до секса… я замужем за ним была четыре года. И поверь, в кровати мы не сказки друг другу рассказывали. Ты взрослая и независимая женщина, которая имеет право на свои решения! А если кто-то этого не поймет — это проблемы тупого, непробиваемого, упрямого дятла! А не твои!

Кира распахнула глаза.

— Ты сейчас кого имеешь ввиду? — вдруг спросила она.

— А ты кого? — моргнула Дана.

— Э-э-э… — Кира чуть порозовела. — Я гипотетически….

Дана почувствовала, как внутри нее поднимается неприятное, колющее чувство — словно тонкая, острая заноза медленно вонзается под ребра. Она постаралась сохранить спокойное выражение лица, но дыхание все равно сбилось.

— Угу…. Я тоже…. В общем это…. Отдыхай. Я позже зайду, если что-то надо будет…. — она поднялась с кровати, направляясь к дверям.

Вышла из комнаты и перевела дыхание. Мысль, которая только что родилась и теперь набирала обороты, была ей крайне неприятна. Цепляющая, ревнивая, совершенно неуместная — и от этого особенно болезненная.