Дана с удовольствием потянулась в кровати, глядя ночной выпуск новостей на одном из пусть оппозиционных, но федеральных каналов. Она смотрела на приятное, профессионально озабоченное лицо ведущего, который пытался взять интервью у спешно выезжающего с территории фермы Лодыгина. Камера поймала Марата в не самый удачный момент: перекошенное от ярости и напряжения лицо, нервно дергающийся глаз, попытка закрыться рукой от объектива. И улыбалась. Зло улыбалась, ехидно. Ощущала давно забытое чувство удовлетворения. Странно, впервые за долгие шесть лет ей вдруг стало чуть-чуть легче.

Кадры, присланные Ярову крутили во всех пабликах Ставропольского и Краснодарского краев, ролик набирал сотни и тысячи просмотров, вызвал дискуссии и страхи. К Марату уже пришли с внеплановыми проверками из Роспотребнадзора и Россельхознадзора. Федеральные ведомства запросили полные комплекты документов по эпизоотической обстановке. Слово «ящур» — даже если потом официально подтвердят «всего лишь пастереллез» — действовал как спусковой крючок. Репутации Лодыгина был нанесен мощный удар.

А сам Марат последние две недели жил в режиме «гасить пожары»: бесконечные совещания, звонки «наверх», попытки договориться с проверяющими, работа с лояльными СМИ. Он почти не появлялся в публичном поле и, главное, в поле зрения самой женщины.

Она медленно провела пальцем по краю бокала с вином и тихо, почти ласково произнесла в полумрак комнаты:

— Гори, сука.... гори.... почувствуй, как это.... собирать по кусочкам то единственное, что ты ценишь, ублюдок...

Тихо звякнул телефон, куда пришло сообщение от Лоскутова — единственный смайлик с поднятым вверх пальцем, он был доволен. Яров, как подозревала Дана, тоже.

Дана отпила вина и слегка закусила губу. Яров… она надеялась, что и ему стало хоть немного легче, как ей самой. Впрочем, тряхнула длинной гривой волос, его эмоции — его проблема.

А потом взяла другой, официальный телефон.

И медленно набрала знакомый номер, ожидая ответа на том конце.

— Алена… — телефон выдохнул ее имя уже на втором гудке.

— Не разбудила? — тихо спросила она, снова пригубив вино.

— Да какое там…. — устало ответил Марат, и усталость эта наигранной не была. — Уже в курсе, да?

Дана хмыкнула в ответ.

— Насколько все плохо?

— По десятибалльной шкале на сотню, — помолчав ответил он, и она вдруг отчетливо увидела его, сидящего за рабочим столом в офисе в Ставрополе. С приглушенным светом, в одной рубашке, галстук небрежно брошен на спинку кресла, лицо осунувшееся, под глазами тени.

Помолчали.

— Почему не обратился ко мне? — тихо спросила она, проведя пальцем по острому краю своего бокала.

— Потому что свои проблемы решаю сам, — довольно жестко отрезал он. И Дана с грустью мысленно согласилась с ним. Не смотря ни на что это было правдой — Марат свои сложности на других не перекладывал никогда. — Прости, Алена, — услышала его голос, ставший более мягким, — ты — журналист, великолепный журналист, но для меня…. — он замолчал.

— Что для тебя? — Дана не дала ему уйти от вопроса.

— Для меня ты — женщина. Желанная. Моя.

Дана подавила смешок.

— Не твоя, Марат. Не твоя.

— Ты просто еще об этом не знаешь, — глухо рассмеялся он в ответ. — С первого дня, как увидел твою фотографию все понял. С первой минуты. А сегодня… сидел и думал о тебе. И ты почувствовала. Позвонила.

Дана села в широкое кресло, глядя на огни Москвы.

— А как же Вика? — тихо спросила она.

Марат тяжело вздохнул.

— Вика… Маленькая, глупая, ведомая, капризная девочка. Идеальная жена, идеальная картинка. Она ведь даже не понимает все, что сейчас происходит, Алена. Считает, что я тут в отпуске. Вся ее ценность в ее отце, и ты это отлично знаешь. К сожалению, сейчас без поддержки Фурсенко мне будет сложно выстоять.

Губы Даны исказились в жестокой улыбке.

— Мне всегда было интересно, — прошептала она, — эти крошки, они сами-то хоть понимают, что они — ноль? Что нет ничего интересного в них самих?

Марат ответил не сразу. В его голосе появилась грустная, философская нотка:

— Не думаю, Аленка. Их с детства воспитывали с убеждением, что весь мир крутится исключительно вокруг них. Им с рождения вколачивали: ты особенная, ты достойна всего просто потому, что ты — дочь такого-то. Они искренне не понимают, как можно жить иначе.

Он помолчал, а потом продолжил чуть тише, с горькой иронией:

— В них нет ничего своего. Ни настоящего ума, ни глубокого образования, ни души. Только оболочка: дорогая одежда, правильные инстаграм-фото, умение мило улыбаться на камеру и вовремя молчать. Выгодные пешки в руках своих отцов и матерей. Красивые, послушные, управляемые. Их ценность измеряется только связями и деньгами родителей. А когда этих связей вдруг не становится… они остаются абсолютно пустыми. И самое страшное — они даже не подозревают об этом. Скачут как обезьянки на сцене, точно слониха, изображающая бабочку, кто-то малюет в галереях, не понимая, как глупо и смешно все это выглядит со стороны. Кого-то садят в кресло управляющего компании, а потом так же старательно подтирают за ним дерьмо, потому что он вогнал компанию в сумасшедшие долги. И так везде, Алена.

— Ты ненавидишь их… — вдруг догадалась Дана, и тут же прикусила себе язык.

— Нет… — ответил Марат, — нет. Я их презираю. Они слабые. Они не умеют бороться. Они не знают, что это такое — выгрызать свое зубами. Свое место под солнцем, Алена. Я знаю, каково это — расти отбросом и подниматься все выше и выше, не благодаря, а вопреки. Не обращать внимания на насмешки, на страхи, на риски — идти вперед. И ты это тоже знаешь. Я ведь уверен, и тебе в спину шептали проклятия и не один раз. За твою красоту, за твой ум, за умение двигаться к цели и не смотреть на правила. Я прав?

Сердце Даны гулко стучало в груди, стук отражался в ушах и висках.

— Да, — ответила она хрипло — во рту пересохло.

— Вот именно поэтому ты одна из немногих можешь меня понять, Алена. Такие как Вика… это фантики, винтики в системе. Но такие как ты… такие как ты — неповторимы. Я справлюсь с кризисом, Алена, я задушу тех, кто сыграл против меня, найду их и задушу по одному. Я женюсь на Виктории, потому что тогда получу доступ к совсем другому кругу. А ты… ты будешь рядом со мной.

— Не слишком ли ты самоуверен? — не удержавшись, ехидно спросила Дана.

— Нет, — рассмеялся он. — Я сделаю все, чтобы ты была рядом со мной. А я всегда получаю то, что хочу.

Дана серебристо рассмеялась.

— Ну что ж, Марат Рустамович, дерзай. Может у тебя что-то и получится.

— Никак иначе.

— А может, и нет, — безмятежно закончила женщина.

Марат тоже рассмеялся. И Дана вдруг поняла, что своим звонком сняла с него часть давящей тяжести.

— Поужинаешь со мной? — вдруг спросил он. — Я скоро вернусь….

— Хорошо, — легко согласилась она. — Но только ужин, Марат. На другое не рассчитывай. Считай это бонусом за дерзость.

— Только ужин, Алена, на другое не рассчитывай, — тут же вернул он. — Даже если передумаешь.

Марат, откинувшись в кресле, внимательно рассматривал фотографии Хмельницкой. Было в этой женщине нечто такое, что приковывало его внимание, давало странное, болезненное ощущение узнавания. Всего несколько встреч, всего несколько разговоров, но Марат нюхом, всем своим существом чувствовал в этой женщине родственную душу. Она не стыдилась прошлого, она трезво смотрела на вещи, она не боялась грязи и не надевала на себя белое пальто. Она не хотела казаться хуже или лучше, она была собой. Даже в среде таких же сильных и циничных людей Алена выделялась. Хотя бы этими своими длинными золотистыми косами, которые на любой другой женщине смотрелись бы вычурно и театрально, а ей шли невероятно, придавая хищную, языческую красоту. Он вспомнил как увидел ее первый раз в живую, в платье маренового цвета, с длинной косой, струящейся по спине — богиня или жрица, античная красота в рамках современного мира. Сила и уязвимость одновременно. И в своих мыслях Марат уже не раз и не два распускал ее золотистые волосы, пропуская их между пальцами.

Она ничего еще не решила, но он точно знал — решит. Решит в его пользу, потому что и она чувствует это странное родство, которое возникает между людьми или давно знающими друг друга или же между теми, кто связан навсегда.

Не смотря на свой прагматизм он верил в судьбу. В ту судьбу, которая всю жизнь вела его за руку, не давая отступать. Он знал, что единственный выход у него быть безжалостным к миру, у которого жалости к нему тоже не было. Порой по ночам приходили кошмары, правда в последние годы все реже и реже: мальчик в темноте, брошенный, никому не нужный, избитый жесткой рукой. Он был один, всегда один, за всю свою жизнь испытавший ласку матери только в раннем детстве. Наверное, ему было года два или три, но он помнил ее руку, жесткую и мягкую одновременно, нежно касающуюся его щеки, пахнущую землей и мятой. А потом, он это знал, она умерла, и он стал никому не нужен: ни людям, ни государству. Отомстил всем, кто нанес ему обиды, всем, кто хоть раз задел его — маленький волчонок, ставший матерым хищником.

Женщины никогда ничего для него не значили, были удобными, иногда нужными, иногда раздражающими, помогающими снять напряжение куклами. В бесконечной череде любовниц иногда попадались интересные экземпляры, их он ломал с особым интересом, доказывая самому себе снова и снова, что все эти женщины одинаковы. Ни одна из них и близко не была похожа на его мать.

Разве что Дана. Дана, которая пахла мятным сиропом и кофе. Дана, чьи лучистые глаза на некоторое время смогли очаровать его по-настоящему. Но и она оказалась подделкой, бледным отражением того, что он искал всю жизнь.

Алена. Аромат ее духов — такой простой и сложный одновременно, вскружил ему голову еще во время интервью. И дело было не в ее внешности, а в том, как она смотрела на мир. На его любимую фотографию, на коллекцию украшений, на мир. Она видела мир его глазами. Без розовых очков, без иллюзий, без страха. В ней не было его звериной жестокости, но было то, чего ему всегда остро не хватало — спокойное, глубокое равнодушие. Принятие жизни такой, какая она есть.

И его самого — тоже.

Наверное.

В кабинет тихо зашла Кира, его молчаливая тень Кира, занеся документы на подпись и маленькую кружечку кофе.

— Устала? — мягко спросил он, кладя телефон на стол экраном вниз — незачем ей видеть о ком он думает.

— Немного, — не стала отрицать девушка. Такая откровенность его подкупала. — На вашу почту пришло сообщение от Хмельницкой.

Марат выпрямился в кресле и приподнял бровь.

— Что такое?

— Только имя. Михаил Олегович Фаворов*. И его контакты.

— Не понял, — чуть нахмурился Марат.

Кира устало вздохнула, но голос ее оставался ровным и профессиональным:

— Это эпидемиолог высокого уровня, Марат Рустамович. Заместитель директора по науке в одном из ведущих институтов вакцин при ООН. Если он согласится выступить в вашу защиту — хотя бы дать короткое совместное интервью, где вы покажете официальные результаты анализов, — это будет самое надежное алиби. Никто не посмеет продолжать спекулировать про ящур, когда за вас скажет человек такого уровня.

Марат откинулся назад, медленно постукивая пальцами по краю стола. На его губах появилась хищная, довольная полуулыбка.

— Одна женщина сделала то, что не смогла вся моя PR служба… — усмехнулся он и притянул девушку к себе на колени, — как думаешь, может уволить их к херам, и нанять ее?

— Она не пойдет, — улыбнулась Кира, глядя на красивое, пусть и усталое лицо любовника, — ей это не интересно.

— Согласен, — вздохнул мужчина. — Что Самбуров? Есть результаты? Кто слил это гребаное видео?

Кира легко поднялась с его колен, обошла кресло сзади и осторожно положила ладони на напряженные плечи мужчины. Пальцы уверенно начали разминать затекшие мышцы.

— Он ищет, — спокойно сказала она. — Но вряд ли найдет. Снять короткий ролик на телефон мог практически любой: работник фермы, водитель, ветеринар, даже случайный посетитель. Отправил друзьям или родне «посмотрите, что тут творится», а дальше видео само разлетелось. Сейчас уже никто не признается. Все свои телефоны подчистили дочиста.

Марат скрипнул зубами, желваки на скулах резко обозначились.

— Это дело рук Ярова, — глухо прорычал он. — Я нюхом чую. Без этого облезлого урода тут точно не обошлось…

Кира промолчала. Она давно научилась молчать именно тогда, когда нужно. Особенно когда Марат был в таком состоянии.

Ее пальцы продолжали спокойно и методично разминать его плечи, будто пытаясь хоть немного снять то бешеное напряжение, которое последние две недели буквально пожирало его изнутри.

— Если это так, — медленно сказала она, — то у нас в компании крыса…

Марат медленно кивнул головой.

— И она, возможно, высоко….

И снова едва заметный кивок головой.

Девушка не стала продолжать свои опасные мысли.

— Самбуров тоже так думает, — наконец, признался Марат. — Но… я опасаюсь, что его навыков не хватит… Ярова прикрывает кто-то очень и очень сильный. Сам по себе он ни о чем, хотя очень живучий и цепкий, не отнять. Но за ним стоит кто-то другой. А у Самбурова… не хватает сил понять, кто это….

Кира продолжала молча работать пальцами, методично снимая с его плеч тяжелую, свинцовую усталость и ноющую боль.

Через несколько секунд она тихо, почти шепотом произнесла:

— Там, где не справляются мужчины… иногда может справиться женщина.

Марат резко повернулся к ней, прищурившись.

— Ты сейчас о чем?

Кира встретила его взгляд спокойно, без тени смущения.

— Хмельницкая — расследователь. Это особая каста журналистов. Она умеет находить то, что другие просто не видят. Если эта женщина действительно расположена к вам — используйте ее знания и силу. Там, где Самбуров идет напролом, она сможет найти лазейку в обход. Тихо. Точно. И без лишнего шума.

Марат долго смотрел на нее. Потом медленно откинулся обратно в кресло, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику.

* Михаил Олегович Фаворов — международный эксперт в области общественного здравоохранения и эпидемиологии, посвятивший более 40 лет изучению и предотвращению инфекционных заболеваний в различных регионах мира — от редких видов гепатита в Средней Азии до брюшного тифа в Кении и Мали.