Дом горел.

Не трещал — ревел. Низкий, басовитый гул, будто внутри стен работал огромный двигатель, пожирающий воздух. Пламя уже не лизало — оно выплевывало себя из дверных проемов, из щелей в полу, из разбитых стекол, превращая окна в ослепительно-рыжие пасти. Стены дышали жаром, как раскаленная печь: даже на расстоянии нескольких метров кожа стягивалась, трескалась, покрываясь мелкими волдырями еще до того, как огонь добрался вплотную.

Жар бил в лицо невидимой кувалдой — плотный, маслянистый, он сдирал влагу с глаз, выжигал ресницы в одно мгновение, оставляя короткие обугленные щетинки. Одежда не горела — она плавилась: синтетика прилипала к телу горячей коркой, впитывалась в кожу, становилась второй, мертвой кожей. Боль была везде и сразу: сначала ослепляющая, рвущая криком из горла, потом — глухая, пульсирующая, как будто кто-то медленно вдавливал раскаленные гвозди в мышцы, в кости, в саму суть. Нервные окончания на обожженных участках быстро гасли — и это было еще страшнее: там, где кожа уже почернела и лопалась, боль отступала, уступая место жуткой невесомой пустоте, а глубже продолжало жечь нестерпимо.

Дым был повсюду — живой, тяжелый, сладковато-горький, с привкусом расплавленного пластика и горелой проводки. Он стелился по полу черным текучим слоем, поднимался выше, заполнял все пространство до потолка. Каждый вдох — как глоток раскаленного ножа: гортань сжималась спазмом, трахея обжигалась изнутри, легкие отказывались принимать эту отраву. Кашель рвал грудь на части, выворачивал ребра, во рту стоял металлический вкус смешанный с гарью и собственной кровью. Слезы текли непрерывно, но глаза все равно варились: конъюнктива краснела, опухала, мир расплывался в мутно-оранжевом мареве.

А потом пришел угарный газ — коварный, без запаха, но с ощущением. Сначала — странная легкость в голове, будто кто-то чужой внутри радовался, шептал: «все хорошо, можно прилечь». В висках стучало, как молотом по наковальне, слух приглушался, превращался в звонкий гул, перед глазами вспыхивали цветные искры, туннель сужался. Хотелось просто сесть. Опуститься на колени. Лечь на горячий, уже дымящийся пол и закрыть глаза. Боль становилась далекой, приглушенной, почти приятной — как будто тело уже сдалось и отпускало душу.

Сознание мерцало: черная волна накрывала, отступала, возвращала на секунду реальность — треск лопающегося дерева, запах горящего лака, далекий вой сирен где-то снаружи, — а потом снова утаскивала в мягкую, теплую тьму. Последняя ясная мысль была почти спокойной: «уже не больно… почти».

Удар. Взлет. Падение. От грохота взрыва едва не лопнули барабанные перепонки.

А потом вдруг в легкие ворвался воздух — прохладный, влажный, ночной. Он хлынул внутрь, как спасение, обволакивая изломанное, обожженное тело с ног до головы. Кожа, покрытая черными волдырями и коркой запекшейся крови, вздрогнула от внезапного холода. Тело судорожно дернулось, сделало несколько жадных, рваных вдохов — каждый как удар ножом в грудь. Кислород хлынул в кровь, разжигая угасающее сознание.

И крик.

О боже. Они были еще живы.

Высокий, надрывный вопль Амелии — не просто боль, а чистый, животный ужас, когда голос срывается на ультразвук, режет воздух, как стекло. За ним — плач Иришки, тонкий, прерывистый, детский всхлип, который переходит в отчаянный визг: «Папа! Папа-а-а!» — и снова тонет в кашле, в удушье.

Он рванулся всем, что осталось от него: мыслями, волей, обугленными руками, которые уже не слушались, ногами, превращенными в бесформенные обрубки боли. Туда, наверх, на второй этаж, где окна теперь светились не желтым, а яростно-белым — пламя вырывалось наружу языками, жадно лизало подоконники, пожирало занавески, превращало их в летящие искры. Стекла лопались с сухим хлопком, как выстрелы, осыпаясь вниз сверкающим дождем. Дерево трещало, стонало, ломалось — крыша проседала с тяжелым грохотом, и изнутри выплескивался новый вал черного дыма, подсвеченного снизу адским оранжевым.

Но тело больше ему не принадлежало.

Оно лежало распластанным на холодной, мокрой от росы траве — трава колола спину, как иглы, но это была уже чужая боль, далекая. Тело только слушало. Слушало, как крики его жены и его дочки становятся тише, глуше — их заглушает рев огня, низкий, басовитый, всепоглощающий. Пламя на втором этаже уже не лизало — оно ревело, как живое существо, пожирающее воздух, стены, жизни. Искры взлетали вверх столбом, кружась в ночном небе, как рой светлячков-смертей.

Тело дернулось еще раз — попытка встать, ползти, крикнуть в ответ. Но мышцы обмякли, как пережаренное мясо. Из глаз катились слезы — горячие, соленые, они стекали по щекам, смешиваясь с сажей, обжигая и без того опаленную, потрескавшуюся плоть лица. Кожа на скулах лопалась с тихим треском, обнажая розовое мясо под черной коркой. Слезы не приносили облегчения — они только жгли сильнее.

И снова крик.

— Нет! Не надо! Прошу вас! Не надо!

Он силился понять, откуда исходит этот крик. Из дома? Из огня?

Из угла темной комнаты?

Там, в полумраке, сжалась тонкая фигурка. Рыжие волосы спутаны, прилипли к мокрым от слез щекам, как мокрые нити. Она пыталась закрыть руками обнаженное тело — маленькую грудь, тонкую талию, бедра, дрожащие от холода и ужаса. Кожа бледная, почти прозрачная в тусклом свете, пробивающемся сквозь щель в занавесках. На шее — темные пятна синяков, отпечатки пальцев, уже пожелтевшие по краям, но все еще яркие, обвиняющие.

Глаза — огромные, серо-голубые, как зимнее небо перед бурей — смотрели прямо на него. В них не было ничего, кроме мольбы, слез и животного ужаса. Губы шевелились беззвучно, повторяя: «Пожалуйста… пожалуйста…»

А в нем — ненависть.

Черная, густая, как дым от горящего пластика. Она поднималась из груди, заполняла горло, выжигала все остальное. Хотелось шагнуть вперед, схватить эту тонкую белую шею одной рукой — и сжать. Одним движением сломать хрупкие позвонки, заглушить этот крик навсегда. Чтобы больше не смотреть в эти глаза. Чтобы не видеть в них свое отражение — искаженное, звериное.

«Остановись!» — кричало сознание где-то глубоко, слабея с каждым ударом сердца.

«Остановись! Это не ты! Остановись!»

Но тело не слушалось. Оно двигалось само — тяжелое, чужое. Он подходил ближе. Поднимал ее за шею, как тряпичную куклу. Пальцы смыкались на горячей, влажной коже. Она дергалась, хрипела, царапала его руки ногтями — бесполезно. Глаза смотрели в упор: удивительно красивые, огромные, полные слез. В них отражался он сам — монстр с пустыми глазами.

Он наклонялся ближе. Чувствовал ее дыхание — быстрое, прерывистое — на своем лице. Запах страха, смешанный с запахом ее волос. И снова поднимал руку. Тело дернулось — резко, как от удара током.

Он проснулся.

Тяжело дыша, пытаясь собраться с мыслями. Глядя в черный потолок двухъярусной кровати, наверху которой спал его сосед. Прислушиваясь к ночным звукам камеры.

Грудь ходила ходуном, сердце готово было вырваться изнутри, кровь стучала в висках. Черная футболка, подушка, простыня и одеяло пропитались насквозь его потом, а может быть и слезами. Он тяжело дышал, стараясь успокоится, прислушиваясь к темноте: с стонам, храпу, бессвязному бормотанию своих сокамерников.

Жутко, до тошноты, хотелось курить. Затянуться ядовитым, горьким дымом — чтобы выжечь из ноздрей, из горла, из памяти запах огня и боли. Запах горелой плоти, расплавленного пластика, обугленного дерева. И поверх всего — тот другой запах: дорогого шампуня с ноткой ванили и фиалок, тонких духов, которые она наносила за ушами. Запах, от которого теперь подкатывала тошнота пополам с чем-то еще, чему он не хотел давать имя.

Рука сама собой нырнула под койку, пальцы нащупали знакомую выемку в бетонном полу — холодную, чуть влажную щель. Достал телефон — старый, потрепанный, с треснутым экраном, но все еще живой. Нажал кнопку — тусклый синий свет вспыхнул, осветив лицо снизу, как в дешевом ужастике.

Лицо.

Ужасное.

Похожее на маску, слепленную из кошмаров.

Кожа на щеках и подбородке — рубцовая, стянутая, местами лоснящаяся, как запекшийся воск. Шрамы тянулись от висков вниз, пересекаясь, образуя сетку, будто кто-то пытался сшить лицо заново, но нитки были слишком грубыми. Один глаз чуть меньше другого — веко не до конца открывалось, застыв в вечном прищуре. Губы истонченные, в уголках — белесые трещины. Все это освещалось экраном снизу, делая тени глубже, а морщины — черными провалами.

Садист. Насильник.

Он смотрел на свое отражение и знал: это не просто ожоги. Это — правда, выжженная на коже. То, что огонь снаружи сделал с телом, огонь внутри сделал с душой. И теперь они совпали. Полностью.

Он смотрел в пустой экран, надеясь отыскать там хоть одно слово. Одно сообщение, которое бы дало облегчение. Но было пусто. И поднявшаяся было надежда начинала угасать. То, что едва не вернуло к жизни вечером, медленно умирало в черной, звонкой тишине спящего отряда в исправительной колонии.

Он перевернулся на бок, лицом к стене. Бетон был холодным, шершавым, пах пылью и старой краской. Он прижался щекой к нему — сильно, до боли в рубцах. Хотелось, чтобы хоть что-то снаружи уняло жар внутри.

Но внутри все равно горело.