2010 г.

Она смотрела в высокий деревянный потолок своей комнаты. Одна рука лежала под головой, на мягкой подушке, вторую Дана положила на живот. Плоский, пока еще совсем незаметный. Лежала без сна, не могла себя заставить уснуть, хотя понимала, что ей нужен отдых. Особенно сейчас.

Четыре пустых года с Маратом.

Меньше года с Яровым.

Бинго! Прямо в яблочко! Последняя ночь, полная ярости, страсти, удовольствия и ненависти принесла плоды. Плоды, про которые ни он, ни она даже подумать не могли.

Взрослые люди…

— Идиотка… — вслух вздохнула женщина, поворачиваясь на бок.

Она не знала, что чувствует. Злость? Страх? Раздражение? Досаду? Или восторг?

Такой восторг, что даже сейчас, находясь в таком положении — улыбается? И одновременно плачет без слез… ведь даже понятия не имеет, что ждет ее в будущем.

В голове билась одна мысль — нужно поговорить с Гелей. Поговорить начистоту, откровенно. Не зря бесцветные глаза той стали похожими на два сияющих прозрачных топаза, когда Дану начало тошнить по утрам. Сначала казалось отравление, потом — что-то более серьезное. Спать хотелось постоянно — она могла заснуть в беседке, читая книгу, или положив голову на руки за столом, порой даже утром казалось, что сон не хочет выпускать ее из своего царства.

Списывала на усталость, напряжение, нервы, горный воздух. Но задержка была все дольше и дольше. А Геля вдруг подошла к ней и положила старческую руку на живот.

И Дану словно кипятком окатило.

Разве стоило удивляться? За все эти месяцы ни Яров, ни она не пользовались предохранением. Ни разу.

Она положила вторую ладонь поверх первой, прижала сильнее — будто могла почувствовать там что-то уже сейчас. Ничего.

— Твою мать….

Мальчик. Она почему-то была уверенна, что будет мальчик. Крошечный, пищащий у нее на руках мальчик с ее глазами и ее волосами. Ничего он не возьмет от садиста-отца. Это ее дитя и только ее. Самое ценное, что дала ей эта жизнь. Самое ценное, что нужно сохранить любой ценой.

Потому что она — не пустоцвет. Все мужики мира могут провалиться в преисподнюю, но ее ребенок — это ее судьба.

Не даст Геля погибнуть этому малышу. Она должна понять, ведь в конце концов, чисто биологически ее ненаглядный Алексей — отец этого ребенка.

Дана застонала, прикусив кулак.

Мелькнула в голове страшная в своей простоте мысль: а если бы она забеременела от Марата…. Не Надя — она. Избавился бы он от нее тогда? Стал бы беречь как ту? Или ему было бы уже все равно?

Нельзя думать об этом — она заставила себя отогнать такие мысли. Ничего не изменить в прошлом, сейчас главное — этот малыш.

Она закрыла глаза. Поговорит с Гелей завтра, когда та принесет завтрак и начнет как всегда осторожно заплетать ей косы, укладывая их в причудливые узоры.

Тишина в доме стояла почти медитативная. Только шумели за окном высокие сосны и река, бежавшая по дну ущелья. Красивые, умиротворяющие звуки. Баюкающие. Спокойные.

Дана чувствовала, как ее несет на волнах, укачивает, затягивает в сон.

А потом вдруг в него ворвался странный, режущий уши звук. Не естественный, резкий, как удар грома.

Дана резко раскрыла глаза и села на кровати.

В комнату вбежала бледная Ангелина в своей пижаме.

— Быстро, Дана! Живо, вставай!

Женщина вскочила раньше, чем сообразила, что делает. И тут же пошатнулась, ее повело. Сильная рука Гели ухватила Дану за локоть.

— Живее, девочка! Шевели задницей!

— Геля… Ангелина, что происходит?

Откуда-то с улицы послышались крики и… звуки выстрелов. Дана замерла на мгновение, спина тут же покрылась холодным потом.

— Это Яров? Яров, да?

— Нет, — Ангелина торопливо кидала ей теплые спортивные брюки, майку и теплую куртку.

Дана старалась одеваться, прислушиваясь к звукам, которые становились все сильнее, все отчаяннее. Снаружи, со стороны двора и подъездной дороги, уже накатывала волна звуков — хаотичная, страшная, все более близкая. Короткий злой вскрик мужчины. Глухие хлопки — один, два, три, — явно пистолетные, резкие и сухие. Кто-то истошно заорал: «Сука, ложись, ложись!» Затем звон разбитого стекла, треск ломающегося дерева. И снова выстрелы — теперь уже автоматные, короткими рваными очередями, нервными и жадными. Глаза женщины широко раскрылись от ужаса и непонимания. Она не могла поверить, что это все происходит не во сне.

Ангелина схватила со стула вязаную шапку и почти насильно натянула ее на голову Даны, пряча растрепанные волосы.

— Обувь! Где твои кроссовки? — рявкнула она, голос дрожал от напряжения. — Дана, — она изо всех сил тряхнула женщину, — соберись, твою-то налево! Где обувь?

На деревянном полу стояли только ее легкие хлопковые тапочки.

Ангелина грязно выругалась.

— Надевай! Шевелись… — она схватила Дану за руку и выволокла из комнаты, за окнами которой начинался ад.

Торопливо тащила ее вниз, мимо кухни, мимо парадного входа, у дверей, где стояли двое мужчин из охраны — Дана видела их, знала лица и даже имена, но от страха никак не могла вспомнить, как их зовут.

Геля не дала даже секунды, таща в подвал.

Снова в подвал.

— Нет! — Дана хотела вырвать руку в панике, — Геля! Я же беременна! Не трогай меня, пожалуйста… пожалей…

— Что? — Ангелина, бледная как смерть развернулась к ней, — ты вообще о чем сейчас?

— Это Марат? Да? Марат?

— Да! — зарычала Ангелина, — Дана, пошли! Не сходи с ума!

— Ты меня убьешь…. — пролепетала женщина, — ты меня убьешь…. Яров… он не отдаст меня Марату снова, да ведь?

Ангелина выругалась — коротко, грязно, по-мужски — и на мгновение замерла, прислушиваясь. Сверху доносилась уже не бойня, а хаос: треск автоматных очередей, глухие удары тел о стены, чей-то протяжный стон, переходящий в хрип. Запах гари и горящей проводки просачивался вниз, смешиваясь с сыростью подвала.

— Дана! Ты совсем дура? — Ангелина схватила ее за плечи обеими руками, встряхнула, не сильно, но требовательно. — Зачем мне тебя убивать? Ты нужна Леше! Ты — его единственное спасение! Единственное, что держит его в здравом уме! Иди за мной, дура, если жить хочешь!

— Но… — Дана мотала головой из стороны в сторону, волосы липли к мокрым щекам. — Но… Марату Яров нужен… не я… он меня не тронет… он всегда говорил…

— Он всех тронет, идиотка! — Ангелина почти прошипела ей в лицо, дыхание горячее, прерывистое. — Всех до единого! Дана, прошу тебя, пошли!

Она снова схватила женщину и с не дюжей силой потащила вниз по лестницам, освещая себе дорогу фонарем.

Сверху донесся новый звук — тяжелый топот множества ног по деревянному полу первого этажа, крик: «Где они, суки?!», затем глухой удар, будто кто-то упал или кого-то сбили с ног.

Ангелина выключила фонарик на секунду — полная тьма обрушилась, как черный бархат, — и прошептала, почти касаясь губами уха Даны:

— Тихо. Еще десять ступенек. Там дверь, замаскированная под стену. Открывается легко, посильнее надави доску в полу. За ней — тоннель в лес. Сразу за дверями, в нише справа, лежит пакет. 10 тысяч долларов — больше было бы нести сложнее, и твой паспорт — Леша его давно мне отдал. Все упаковано в пленку от воды. Забирай и со всех ног беги, Дана. Беги от этого дома до реки, но после, спускайся не вниз, к селу, где тебя будут искать, а иди вверх по течению. Там, километра через три-четыре, есть заброшенное село, даже не село — три дома. Места глухие, только пара местных о них знает. И сиди там, жди. Тебя найдут, Дана... Леша тебя не бросит. Беги, девочка, бога ради, беги. Сохрани своего малыша... И ради себя, и ради Леши.

— А ты… Геля…

Ангелина достала из кармана оружие.

— А я, дочка, на службе. Все, пошла, корова малолетняя… живо, — она подтолкнула женщину вниз, сама же твердо пошла на верх.

Дана почувствовала, как по щекам бегут слезы.

Но повиновалась, быстро сбегая по ступеням. Нога сама нашла нужную доску в полу и стена открылась как обычная дверь. В полной темноте женщина протянула руку вправо. Пальцы наткнулись на холодный пластиковый пакет, завернутый в несколько слоев пищевой пленки. Два плотных бруска внутри — один толще, другой тоньше — деньги и паспорт. Она сунула сверток во внутренний карман куртки, застегнула молнию до подбородка.

Руки дрожали так сильно, что она едва справилась с замком. Тоннель пах сыростью, землей и старым деревом. Пол под ногами был утоптанным, слегка скользким от конденсата. Белые тканевые тапочки моментально пропитались водой, но Дана старалась не обращать на это внимания. Потому что за стенкой, совсем рядом раздались звуки, интерпретировать которые не составляло труда.

Инстинкт гнал ее прочь, по тоннелю туда, откуда веяло холодным воздухом улицы.

Вылетела в темном лесу в метрах 100 от дома. На долю секунды остановилась, переводя дыхание и обернулась. Дом начинал гореть. От этого зрелища внутри Даны все заледенело от страха. Судорожно соображая, что делать, она никак не могла принять того факта, что ей грозит опасность. Яров... тот да, он мог убить ее, мог использовать. Как и Марат. Но вот зачем Марату ее смерть?

В доме раздался мощный хлопок. Пламя мгновенно вырвалось наружу, с треском выбивая стекла первого этажа: осколки разлетелись веером, сверкая в воздухе, как злые искры. Огонь взревел, набирая силу, и весь дом словно вздохнул напоследок — тяжелый, предсмертный вздох. Стараясь не думать о людях внутри, Дана сорвалась с места, убегая все дальше и дальше от пожара. Она давно потеряла направление, мысли в голове путались, бежать было тяжело. Гул пожара за спиной забивал все остальные звуки, ну или ей так казалось. Она не слышала шума реки.

Заблудилась.

Прислонилась к сосне выравнивая дыхание, вытирая мокрые глаза и лицо — то ли от слез, которых она за этот год пролила не мало, то ли от влажного ночного воздуха. Стирала с него паутину, пыль, пот.

Побежала снова, точнее быстро пошла, стараясь все-таки хоть какое-то направление уловить. Потому что в темноте, слыша далеки крики и ругань, она почти не ориентировалась.

И внезапно вылетела на гравийную дорогу.

Прямо под яркий, ослепляющий свет фар.

Упала на колени, больно ударившись о камни, закрывая лицо рукой, пытаясь хоть что-то рассмотреть.

Мужчины, сидящие внутри прервали разговор, вышли из машины.

Внезапно Дана ощутила мощный удар сердца под ребрами. Одну фигуру из двух приближающихся она знала. Отлично знала.

Высокий, широкоплечий, он шел как хозяин, не боясь никого и ничего. Хищное лицо, ярко-голубые глаза, едва заметная насмешливая улыбка на тонких губах. Такая знакомая, что от нее защемило внутри.

Дана замерла как мышка перед удавом, охваченная и паникой и необъяснимой радостью. Внезапно, ей вдруг показалось, что сейчас все закончится. Плен, страх, ужас, боль, постоянное напряжение. Одним своим присутствием этот человек словно загородил собой ее от всех ужасов внешнего мира.

Он остановился в метре от нее. Медленно опустился на одно колено — так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Дана…

— Марат… — выдохнула она имя мужа. — Марат… — хотелось зареветь в голос, броситься к нему. Чтобы обнял, чтобы сказал, что она в безопасности, теперь уже навсегда. Пусть он не будет больше с ней — она носит ребенка Ярова — но он не станет ее мучить.

— Марат… — снова прошептали губы, — я… боже… это ты….

— Тс-с… — он прижал палец к губам, — тихо, маленькая. Иди сюда. Ко мне…

Дана хотела подчиниться, но встать сил не было. Точно кто-то враз забрал у нее все силы. Она просто сидела на гравии и беззвучно плакала.

— Ну же… Дана… — в голосе мужа сквозило нетерпение, — иди сюда, ко мне, маленькая…

Он столько раз называл ее так: «маленькая». Когда был нежен, когда….

Когда хотел от нее что-то.

Она подняла голову. Свет фар бил прямо в глаза, заставляя щуриться, но она все равно смотрела на мужа — долго, жадно, словно пыталась разглядеть под этой знакомой маской хоть намек на правду. Правая рука ее сама собой скользнула к животу, ладонь легла поверх куртки, прижимаясь плотно, инстинктивно отгораживая то, что росло внутри. Слабая, почти смехотворная защита — тонкая ткань, кожа, мышцы, и ничего больше. Но это было все, что у нее сейчас имелось.

Он моментально уловил это такое характерное движение. Нахмурился.

Женщина инстинктивно отпрянула, пытаясь отползти назад.

Марат чуть наклонил голову.

— За что… — вдруг прошептала она.

Он поджал губы в тонкую линию. Мгновение помолчал, словно взвешивая слова. Потом медленно выпрямился во весь рост — высокий, тяжелый, заполняющий собой весь свет фар.

— Значит, все-таки шлюха, — произнес он тихо, без эмоций. Каждое слово падало ровно, как капля кислоты на кожу. — Яровская блядь… Ниже падать некуда, маленькая.

Последнее слово он произнес с той же интонацией, с какой раньше шептал его в постели. Только теперь в нем не было ни нежности, ни насмешки. Только презрение — чистое, отточенное, как лезвие.

Ей захотелось закричать, бросит ему в лицо все, что она пережила за эти месяцы. Но губы только прошептали снова.

— За что…

— Потому что, Дана, — ровно ответила Марат, — ты исчерпала себя. Ни ресурсов, ни ребенка не смогла мне дать. Ты же пустоцвет. Зачем тебе жить? А так… спасибо, любимая, я нашел урода, который копал под меня. Ты стала отличной веселой вдовушкой.

Он поднял руку, из которой в лоб женщины смотрело черное дуло.

— Прости, маленькая, но…. мертвой ты сейчас мне нужнее.

Дана резко, очень резко, на чистых инстинктах отклонилась назад. Выстрел был сухим и едва слышимым, что-то больно чиркнуло по голове. А сама она стала падать на гравийку. Или…

Не на гравийку. Позади не было дороги, была пустота.

Край обрыва — крутой, почти отвесный, заросший кустарником и молодыми сосенками. Она не заметила его в темноте, когда бежала. Теперь тело кувыркнулось в эту пустоту — назад, вниз, без единого шанса зацепиться.

Первый удар — о каменистый выступ. Боль взорвалась в ребрах, выбила воздух из легких. Потом — перекат через голову, плечо хрустнуло, мир завертелся. Земля, небо, стволы, трава, корни — все смешалось в один ужасающий калейдоскоп. Она летела кубарем, ударяясь обо все, что попадалось на пути: острые камни, сухие ветки, пни, выступающие корни. Каждый удар отзывался новой вспышкой боли — в боку, в бедре, в затылке. Куртка рвалась, кожа на ладонях и коленях обдиралась до мяса. Живот бился о землю, о камни, о собственные колени. Она пыталась сгруппироваться, обхватить его руками, но тело не слушалось — только кувыркалось, падало, летело.

Время растянулось. Секунды превратились в вечность. Где-то далеко наверху раздался второй выстрел — глухой, злой, но уже бесполезный. Пуля ушла в никуда, в темноту над обрывом.

Наконец падение закончилось.

Она ударилась спиной о что-то мягкое — мох, прелые листья, густой кустарник у подножия склона. Тело прокатилось еще пару метров и остановилось — лицом вниз, раскинув руки.

Наверху слышались крики и отборный мат.

Женщина поползла. На чистых инстинктах, она поползла еще ниже, пока не соскользнула в ледяную воду реки. Холод мгновенно вгрызся в кости. Она только застонала, сквозь разбитые губы.

Увидела в мелькании фонарей силуэты — преследователи спускались следом за ней, быстро, но не настолько быстро, как она.

Женщина вдруг поняла, что еще несколько минут, и ее найдут. Найдут здесь, лежащую в воде, закончив то, что начали.

Глаза безумно метались по темноте леса, по его теням, отыскивая хоть какое-то убежище, хоть что-то…

У самого берега, в двух шагах от нее, зиял темный провал — низкий, заросший мхом и корнями старой сосны, которая нависала над водой, как огромный зонтик. Не пещера даже — скорее пустота под вывороченными корнями, узкая, сырая, едва заметная в темноте.

Дана не думала.

Подтянулась, цепляясь за толстый корень, торчащий из земли, как рукоять. Руки дрожали, пальцы скользили по мокрой коре, но она подтянулась еще раз — сильнее, до хруста в плечах. Тело втянулось в провал — сначала голова, потом плечи, потом живот, который теперь казался самым тяжелым грузом на свете. Она буквально вползла внутрь, как раненое животное в нору.

Упала прямо в грязь.

Ноги по щиколотку погрузились в ледяную черную жижу — смесь воды, гнили и земли. Запах ударил в нос — тяжелый, болотный, с привкусом прелого дерева и мокрой коры. Пространство было тесным: потолок из переплетенных корней всего в полуметре над головой, стены — сплошная грязь и корневища. Свет луны сюда почти не проникал, только слабый отблеск от реки дрожал на мокрой глине.

Стояла на коленях в грязи, держась обеими руками за корень, пошатываясь из стороны в сторону, стараясь не стучать зубами от холода. Глаза слепли, потому что их заливало что-то сочившееся прямо на голову. Или из головы. Она не могла понять, просто ждала, считая про себя секунды, стараясь не закрывать глаза. Потому что если закроет — открыть их сил уже не будет.

Голоса раздались совсем рядом. Она услышала, нет, увидела на уровне глаз чью-то ногу в воде.

Дыхание остановилось в груди — короткое, поверхностное, почти незаметное. Она прижалась щекой к холодному корню, чувствуя, как кора впивается в кожу.

— Сука! Да где же она! — голос Марата прямо над ней — он стоял на ее пещерке. — Она не могла же далеко уйти. Ищите, блядь, ищите! Сучка рыжая! — в сердцах бросил он.

Дана несколько раз ударилась головой о корень, сдерживая рвущиеся хрипы и слезы.

— Марат Рустамович… — раздалось рядом, — там река… течение сильное… если девка упала туда…

Девка. Не жена, не Дана… девка.

— Вот блядь… — выругался он сквозь зубы.

— Там ниже, — к ним подошел кто-то еще, — пороги. Ее в мясо перемелет… Она по любому не жилец.

— Мне ее труп нужен, долбоебы! Яров у меня, сука, сгниет в тюряге! Труп ищите…

— В темноте, — сказал кто-то совершенно спокойно, — мы ее все равно не найдем. Марат Рустамович, утром продолжим поиски. Место знаем, далеко ей так и так не уйти. Ночь, холод. Даже если выжила — к утру замерзнет. Или пойдет вниз к селам — там и перехватим. Если упала в реку — труп вынесет на берег рано или поздно. Да, на Ярова не повесить — как ни крути, несчастный случай, но …. Вы все равно вдовец. А Ярова достанем другим способом.

Марат заматерился, но уже тише. Постоял еще на холмике и пошел прочь. За ним двинулись и его люди, Дана их слышала, пару раз — видела армейские ботинки на уровне глаз. Глаз, из которых катились слезы.

Лес замер. Затих. Где-то вдали слышался звук пожара, заглушаемый шумом реки. Совсем близким, видимо Дана упала не в реку — иначе все было бы кончено, а в лужу перед ней.

Руки занемели, пальцы едва двигались, ног она вообще не ощущала. Кто бы ни был третьим — он был прав — она почти окоченела от холода.

Дана закрыла глаза — всего на секунду. Мир качнулся. Она заставила себя открыть их снова, моргая судорожно, чтобы кровь не залила веки.

Медленно, она отпустила корень. Опустилась на четвереньки в жижу. Выползла из-под корней — сантиметр за сантиметром, цепляясь за мокрую землю, за траву, за камни. Когда выбралась на берег, встала — не сразу, сначала на колени, потом, держась за ствол молодой сосны, на ноги. Мир накренился, поплыл, но она заставила его остановиться.

Едва дыша поднялась на ноги и сделала шаг. Потом еще один и еще.

Вверх, не вниз, а вверх по течению. Подальше от людей, от сел, от Марата.

Шла медленно ступая, иногда падая на колени и тяжело дыша. Болело тело, болела голова, от крови слиплись ресницы, мешая смотреть четко, но хуже всего было то, что дико болел живот. Настолько дико, что порой спазмы заставляли ее падать и сжиматься в комочек.

Едва начало всходить солнце, как она подошла ближе к реке, шла по грязи, которая тут же съедала ее следы и запахи, если преследователи вдруг возьмут собак.

Порой она скользила на мокрых камнях и плашмя падала в воду. Но снова поднималась и шла, уже сама не понимая куда.

Развалившийся мостик стал первым ориентиром. Она вышла из воды, которая здесь была более спокойной, продралась сквозь кусты и выпала к трем холмикам, поросшим травой и низким кустарником. Холмики оказались полуразрушенными домами.

Солнце светило сильнее, жарче, нагревая воздух и камни вокруг. Дана дотащила свое тело до развалин и распласталась ничком на камнях перед одним из них. На теплых камнях. Только потом она увидит, что это и не камни, а старая черепица. Сейчас ей было важно одно — тепло. Хоть какое-то тепло.

Потом сознание она потеряла.

Пришла в себя от прикосновения холодного полотенца к лицу. Вокруг было тепло, даже жарко, но все ее тело покрыли мурашки озноба. Голова горела как в огне, боль растекалась от макушки к вискам, лбу по затылку переходила в позвоночник. Еще больше болел живот. Настолько сильно, что казалось в нее вонзили крюки и тянут заживо плоть наружу.

Она заплакала, застонала.

— Тише, милая, тише, — услышала над собой старческий голос, — ох и досталось тебе, дочка. Ох и досталось…

Дана открыла глаза и увидела над собой звезды. Только через несколько секунд до нее дошло, что ее перенесли в один из полуразрушенных домов. А жар исходит от печки, полыхающей в тиши ночи.

— Лежи, милая, лежи… — продолжала незнакомая, сморщенная старуха, меняя компресс на голове, — никто тебя здесь не найдет… у-у-у-у, ироды!

Старуха была маленькая, сухонькая, сгорбленная, как старая яблоня. Лицо — сеть глубоких морщин, глаза светлые, почти бесцветные, но острые, как у птицы. Волосы седые, собранные в тугой узел на затылке, руки — узловатые, в коричневых пятнах, но движения точные, привычные к чужой боли.

Значит искали… в горле было сухо и больно, сухой кашель рвался из груди. Старуха тут же приложила к губам горячую, керамическую кружку с чаем и лимоном. В чае отчетливо различался привкус мяты и чабреца, видно их бабка добавила в чай, собрав тут же у реки и на скалах.

— Искали… — ответила она на невысказанный вопрос, — как же. Сегодня всех в селе на уши подняли. Жена какой-то шишки, мол, пропала. То ли сама от него убежала, то ли полюбовник увез… да только сдается мне, сказки все это. И глаза у этого мужа…. Ууууу… мертвые. От такого сбежать за счастье….

Дана прикрыла воспаленные глаза, которые старуха тут же вытерла мягкой тряпицей.

— Сам поди девочку ухайдокать решил… изверг. Такие, дочка, только с виду живые. А внутри — трупы гниющие. Ходят, едят, пьют, а все равно гниют как трупы заживо. И запах от них такой…. Знаешь… мертвечиной несет. Много бед они в мир приносят, ох много… Пей, милая, пей… силы тебе нужны… крови много потеряла….

Живот…. Хотелось сказать ей, но не могла.

— Да… — после паузы снова прошептала старуха, — потеряла ты ребеночка…. Потеряла, милая… такая уж у нас доля, дочка, носить и терять порой. Но это ничего…. Ничего…. Ты молодая, у тебя еще будут дети….

Нет… нет…. Нет…. Боль разливалась по всему телу, выжигая внутренности. Не будет у нее больше ничего: ни жизни, ни любви, ни детей. Все выжгло намертво. Все умерло внутри. Оболочка — не человек.

— Молодая… — просипела старуха, — я же вижу…. И красивая… и сильная очень… сама дошла… сама себя с того света вытаскиваешь…. А малышка твоя… она к тебе вернется… когда время придет…

Больше Дана почти ничего не слышала, снова погружаясь в забытье. Долгое. Тяжелое.

Проходили дни, за ними — недели. Старуха и ее полоумная внучка ухаживали за ней.

Внучка — деваха лет двадцати, круглолицая, с мягкими, как тесто, щеками и глазами цвета речной воды с нежным именем Мила — была немая от рождения и тугая на голову. Она почти не разговаривала даже жестами, только тихо мычала, когда волновалась, и двигалась по дому мягко, боком, словно боялась задеть воздух. Ее руки были всегда теплыми и пахли медом и сушеной мятой; она любила класть их Дане на лоб, на живот, на запястья — не для лечения, а просто так, будто хотела передать свое спокойствие через кожу. Когда Дана стонала во сне, деваха садилась рядом на край лежанки, качалась взад-вперед и напевала что-то без слов — низкое, горловое, похожее на гул ветра в старом улье.

Когда стало возможным — перевезли ночью в нижнее село, где старуха жила, уходя на весну и лето в горы и собирая там травы. Тем и жила — составляла чаи, ароматные сборы, сушила ягоды, собирала мед со своей пасеки и продавала все это туристам. Да и дочь ее, живущая в приморском городе, мать не оставляла. Та заботилась о внучке, дочь поддерживала мать во всем.

Бабка, не смотря на свои 70 обладала не дюжей силой, была энергична и деятельна. Сама водила машину, в которой и перевезла беглянку к себе, обладала неоспоримым авторитетом в селе. Дом стоял на отшибе, подальше от любопытных глаз, а положили Дану вообще на чердаке, среди сухих трав и готовящихся отваров. Лежанка Даны — старый матрас, набитый сеном и овечьей шерстью, накрытый несколькими лоскутными одеялами — пахла летом, солнцем и чуть плесенью. Над головой тихо потрескивали доски, иногда сквозняк шевелил травы, и тогда по чердаку прокатывалась волна запахов — то мятная, то смолистая, то медовая.

Старуха приходила несколько раз в день: приносила кружку травяного отвара, пахнущего железом и лесом, меняла повязки, мазала синяки и шрамы желтой мазью собственного изготовления — едкой, с запахом скипидара и календулы. Она почти не разговаривала о прошлом Даны, только иногда, глядя в окно на далекие горы, бормотала:

— Выкарабкаешься.... живучая ты, кошечка...

В начале июня Дана могла уже ходит по дому, передвигаясь медленно, осторожно. Помогать старой Катерине на кухне, читать Миле простые детские книжки — их в доме нашлось множество.

Но вот выходить на улицу Катерина запретила — ее все еще искали.

— Сенька, участковый наш, паразит бесхребетный, за бабки мать родную сдаст, — ворчала она, распределяя тонкие стебельки мяты на одинаковые пучки. — Ему за информацию о тебе много денег обещали. За живую или за мертвую, без разницы. Вот и бегает, паучонок, вынюхивает. И сюда прибегал, жаль не могу его как в детстве поленом отходить…. Скоро Маринка приедет, Милку проповедать, мать все-таки, я попрошу, чтоб забрала тебя с собой. У нее на берегу отель… там дополнительные руки никогда лишними не бывают. Отдохнешь, восстановишься… только ты это, доченька, не говори, кто ты. Маринка тебя официально устраивать не станет, живи у нее. Зверь этот поганый от тебя не отстанет, ты ему нужна… как только паспорт свой засветишь — жди гостей. Пережди… год, два, может три…. А потом по-тихому уезжай. Деньги твои я не трону и Маринке не дам, так что…

Дана молча обняла старуху. Уткнулась мокрым лицом в шею, жадно вдыхая старческий, специфический запах. Ей вдруг почудилось, что обнимают ее не только сухонькие руки Катерины, но и нежные — мамы, сильные — Ангелины.

— Будет, будет… — похлопала старуха по тонкому плечу. — Всю траву мне перемешала, свиристелка. Снова начинать надо…

Яркое июньское солнце грело теперь уже их обеих.