2012 г.

Анатолий громко хмыкнул на ее слова, посмотрев исподлобья, насмешливо.

— Ты-то может и не хочешь, Данка, вопрос не в тебе, а в том, оставят ли тебя в покое, — длинные, красивые пальцы быстро нарезали овощи для салата и побросали их в глубокую тарелку. Закончив, Лоскутов молча подвинул тарелку к себе, положил себе внушительную порцию мяса и овощей, потом небрежно пододвинул вторую тарелку к Дане. Сам сел напротив, широко расставив локти, будто занимая все пространство кухонного стола.

Дана осторожно надрезала кусочек мяса. Снаружи корочка была золотисто-хрустящей, а внутри — розовое, почти прозрачное, оно истекало горячим соком. Аромат ударил в нос так сильно, что она невольно сглотнула, хотя старалась делать вид, что ей все равно.

— Твое призвание — готовить, — ядовито заметила она. — Психолог из тебя никакой.

— Я во многом хорош, — самодовольно заметил Лоскутов. — Когда нечего жрать, Данка, и из скорпионов деликатес сделаешь.

Он не просто видел — пробовал на вкус всю ту грязь, страх и безысходность, о которых большинство людей предпочитает даже не думать.

Она положила вилку.

— Как ты оказался на службе? — внезапно спросила, устав ругаться.

— Как все, — пожал он плечами, — хорошая наследственность, умная голова, лучшее образование, какое только можно было выторговать, выучить или купить. И, конечно, закрытые московские элиты, где тебя с пеленок учат: кто ты, кому принадлежишь и как правильно падать на колени, не пачкая штанов. Ешь, пожалуйста, пока не остыло. На тебя смотреть без слез невозможно, — добавил он.

Она послушалась, разрезая мясо на кусочки.

— У меня, Дан, выбор был не особо большой, — продолжал Лоскутов. — С детства меня готовили на дипломатическую службу: языки, умение улыбаться, говорить одно — делать другое…. Многое еще. Потом МГИМО, потом… — он усмехнулся, — стажировка, где я проявил себя. Забавно, — он посмотрел на отрезанный кусочек у себя на вилке, — пока Леха злился на отца из-за своей матери, я злился на Леху из-за его свободы выбора.

Дана разжевала горошек перца, ощутив горечь во рту. Невольно поморщилась, но Лоскутов этого словно и не заметил.

— Отец и его пытался заставить пойти своим путем, а Леха встал в позу. 16-тилетний шкет дал папаше такой отпор, что все в доме уши прижимали. Ох и орали они тогда… — зеленые глаза засверкали от воспоминаний. — И он отстоял свое мнение, а отец сказал, что и пальцем больше для Лехи не пошевелит. Тот пожал плечами, собрал манатки и вечером на поезде уехал обратно к матери.

Дане хотелось сказать, что она не хочет ничего слышать об этом, но беда была том, что хотела. А Лоскутов замолчал, полностью переключившись на еду.

— Он не любил интриги, Дана, — тихо сказал Анатолий, — он хотел для себя другого. С детства воспитанный на земле дедом и матерью, он любил свой дом, свой край, свою землю. Дед его по матери занимал высокую должность еще при советах, управлял целым районом. Потом приватизировал многое, но не разбазарил, а преумножил. И был рад, что внук пойдет по его стопам. Отцу пришлось смириться, хотя он всегда кривил губы, понимая, что со своим потенциалом Алексей куда большего бы добился в Москве. Тот закончил сельхозакадемию, с каждым годом увеличивал свои владения, создавая крепкий агропромышленный комплекс. Но делал это спокойно, без криминала, договариваясь. Его уважали фермеры, он стал местным депутатом, но выше не лез — знал, что такое власть не понаслышке. Женился…. — в голосе Анатолия послышалась неподдельная боль. Такая, что Дане последний кусочек поперек горла встал.

— Они с Ами приехали в Москву. Тогда с отцом он уже худо-бедно помирился. Ждали внучку, а папаша эту девочку очень уж ждал — крыша на старости лет поехала по семье. Понял, блядун, что дороже семьи ничего нет. Я тогда тоже приехал… нужно было восстановиться. И увидев Амелию…. Возненавидел Леху. Ее невозможно было не любить, она на ангела была похожа…. И такая же добрая, — голос стал мягким, с тоской в каждом слове. — Ее и беременность не портила. Она видела наши натянутые отношения, пыталась примирить нас. И в ее руках мой упрямый брат становился как воск. Он любил ее, Дана, любил, пожалуй, больше всего на свете. А я … уехал подальше. Потому что и она любила его. Совсем юная девочка 21 года, которой еще жить и жить, всем нам — взрослым, циничным, битым — преподала самый простой и самый жестокий урок любви.

Он замолчал, глядя в темное окно, за которым вышедшая луна отражалась от моря, оставляя на нем длинную дорожку.

— Я уехал так далеко, как только смог. А Ами родила девочку, Иришку. Вышла на учебу — она училась на врача, а Леха… он ей во всем помогал. Дана, у них была счастливая семья. Он мог и на работу с Иришкой приехать, плевав на чужое мнение — она была его светом, его душой, его девочкой.

У женщины от тоски и боли сжалось сердце. Они оба знали, чем закончилась эта история. И оба молчали, не желая говорить.

— А потом появился Марат, — наконец, нарушил молчание Анатолий. — Волчара, недоносок…. У него, в отличие от Лехи, ничего святого в душе не было. Прости Дана, может тогда ты считала иначе, но это — правда. Выращенный в приюте отморозок, он таким был и таким и остался….

— Я знаю, — перебила женщина, снова, как там, на пляже, почувствовав острую головную боль. — Я знаю!

Лоскутов зацепил ее глазами и поджал губы, кивнув.

— Ты можешь кричать на меня, Данка, можешь ненавидеть, как ненавидишь Леху — и есть за что. Но ты не можешь не признать, что не Яров загнал тебя сюда. Алексей сидит и пока ничего предпринять не может вообще…. Да и не стал бы против тебя…

— Почему он сидит? — перебила Дана.

— Потому что пора ему кое-что в своей дурной башке пересмотреть. Приоритеты, так сказать. Охладиться — слишком многое уже запорол. Посидит несколько лет, подумает.

Дана невольно нахмурилась.

— Его Марат посадил…?

— Нет, — тут же покачал головой Лоскутов. — Его посадил я. Марат его бы убил. Больше такой ошибки, как оставить Ярова в живых, Лодыгин бы не совершил. Ему не нужны враги за спиной, Дана. Как и мой брат, Марат далеко не глуп. Но в отличие от моего брата границ у него нет и не будет. Человек, которому все равно на всех вокруг, кроме себя. Ты думаешь, он Наденьку любит? — Анатолий брезгливо поморщился, — Нет. Все для него — только пешки. Не люди — ресурсы. Мне ли тебе об этом рассказывать….

— Ее, — голос Даны звучал глухо, — он вывел из-под удара…. Пожалел….

По спине прошел озноб, точно возвращалась лихорадка. Лоскутов налил горячего чая в керамическую кружку и поставил перед Даной. Подумал. Снял с себя теплый свитер и набросил на сгорбленную спину.

— Не ее он выводил, а свои деньги, — спокойно ответил на вопрос. — Свои деньги и своего ребенка. А тебя он списал в утиль задолго до того, как нашел Леха.

Дана спряталась за кружку, не отвечая.

2010 г.

Яров не приезжал домой почти весь январь. Дана не знала как к этому относится, но чувствовала одновременно и страх, и облегчение и смутную тревогу. Первые дни нового года она и в руки не брала подаренную записную книгу и ручку, но в конце концов сдалась.

Какое ей дело, кто прочтет записи после ее смерти? Или даже до. Может быть, избавившись от ненужного балласта, Яров перед тем как уничтожить записи прочитает их. И может даже зло ухмыльнется. Или сохранит, как трофей. В любом случае рано или поздно ей будет все равно, так зачем же отказывать себе сейчас, пока еще можно хоть как-то успокоить себя? Хоть как-то убежать от страшной реальности.

Он вернулся в начале февраля. Злой, раздраженный. Она слышала как подъехал к дому его внедорожник, слышала его тяжелые шаги внизу дома. Обреченно закрыла глаза, ожидая неизменного приглашения к ужину и ночи. Но не последовало ни того, ни другого.

И на следующий день тоже.

По хмурому лицу Ангелины Дана поняла, что приближается гроза. Не просто плохое настроение, а что-то по-настоящему плохое.

Когда через день Ангелина передала, что он хочет ее видеть, и не в столовой, а в кабинете — Дана побелела. Спускалась вниз на негнущихся ногах, понимая, что сейчас может произойти все, что угодно.

Яров сидел за своим столом, в очках, в простой серой футболке, открывающей руки до предплечья. Шрамы были везде. Она знала это и так, но раньше он старался не показывать ей, максимально скрывая их. Даже ночами когда они занимались сексом, он брал ее в полной темноте. Только в первые дни…. Заставлял смотреть в лицо.

На звук шагов поднял голову, его холодные глаза горели огнем.

— Садись, — коротко приказал он. — У меня для тебя кое-что есть.

Дана повиновалась, боясь произнести даже слово. Села на край кресла, напротив его стола, сложив руки на столе.

Перед ней внезапно упала папка с документами.

— Что это? — едва слышно спросила женщина.

Яров подошел к окну и глядя на темный сад взял со стола стакан, на дне которого плескалась янтарная жидкость. На памяти Даны он пил первый раз. Раньше она даже запаха алкоголя от него не чувствовала, разве что позволял себе бокал разбавленного вина на ужин.

А сейчас сделал глоток — медленный, задумчивый. Потом повернулся к ней боком, глядя куда-то в темноту за стеклом.

— Открой, — приказал тихо.

Женщина повиновалась, сразу наткнувшись глазами на документы, контракты, договора. Их было довольно много, папка была толстой. Разные годы, разные имена, названия, фамилии, объекты… странная подборка для не менее странного вечера.

— Я не понимаю….

— Ну еще бы, — он отошел от окна и сел на край стола, довольно близко от нее. Но не предпринимая никаких действий. — Хорошо жить дурой, да? Даже если таковой не являешься, верно, Дана?

Она опустила голову. За пол года столько раз выслушала о себе столько эпитетов, что одним больше, одним меньше было уже все равно.

— Ты же журналист, Дана, — продолжил Яров, вращая в руках полупустой стакан. — Возьми папку с собой, почитай. Подумай. Можешь сделать выписки, если тебе нужно. Ухвати идею, Дана. Суть. Пойми, чего тебе не хватает для получения дальнейшей информации.

Она моргнула, не веря. Он что… правда отпускает ее? Просто так? Дал папку и велит идти думать?

Яров, словно прочитав ее мысли, чуть наклонил голову.

— Иди, — поторопил он, и в этом «иди» не было ни угрозы, ни ласки — только сухая деловитость. — У тебя весь вечер и вся ночь впереди. Может, твой мозг хоть немного заработает.

Она медленно поднялась с кресла, дрожащими руками забирая документы. Он одним глотком допил коньяк даже не поморщившись.

— Завтра мы едем в офис, — тоже встал со стола. — Будь готова к десяти часам. Там… и обсудим все. Если у тебя голова еще есть. И без фокусов, Дана!

С этими словами отвернулся от нее, молча подошел к шкафчику напротив и налил себе еще пол стакана. Дана, не дожидаясь повторного внимания, быстро вылетела за двери.

В комнате разложила на кровати документы. В основном это были документы о переходе права собственности. От частных лиц — пожилых фермеров из станиц и хуторов Краснодарского края — и от небольших ООО и КФХ к одной и той же структуре: «Лодыгин Групп». Иногда просто «ЛГ», иногда через цепочку промежуточных фирм с типичными названиями вроде «Агро-Юг Плюс», «Земельный Альянс Кубань» или «Кубань-Актив» — все эти фирмы были связаны с «ЛГ» — она знала это. Права требования по долгам, уступки прав по кредитным договорам, договоры купли-продажи земельных долей и целых массивов, несколько актов приема-передачи техники и зернохранилищ. Часто цены, указанные в договорах были на порядки ниже рыночных, это было заметно невооруженным глазом даже ей — все-таки за годы жизни с Маратом она научилась немного понимать его бизнес. Слушала его разговоры с партерами и чиновниками и запоминала. Не специально, так получалось.

Много бумаг касалось слияний и поглощений: присоединение убыточных КФХ к более крупным, добровольно-принудительные допэмиссии акций, после которых мелкие акционеры, оказывались с ничтожными долями, а потом и вовсе вымывались через выкуп у «несогласных». Были и решения арбитражных судов — о признании должников банкротами по искам мелких кредиторов, которые потом вдруг оказывались аффилированы с «Лодыгин Групп».

Все документы датировались 2002–2008 годами, но наибольший пик пришелся на 2005–2006 годы. Год ее свадьбы с Маратом.

Среди документов она внезапно обнаружила и документы о выкупе 90 % доли агропромышленного комплекса «Рассвет», генеральным директором которого значился Алексей Эдуардович Яров, на торгах после банкротства компанией «Кубань-Актив». Сердце гулко застучало, в груди стало больно. Она снова и снова пробегала глазами судебные акты, протокол торгов и приложенный список активов, и понимала, что Марат захватил «Рассвет» почти не потратив на это средств. Компания Алексея не была мелким хозяйством — это был один из крупных независимых игроков в районе, с обширными земельными участками, с более чем 300-ми работниками и более чем 30-ю единицами техники, стабильным доходом и репутацией.

Она отложила эти документов и занялась изучением других. Физические лица, часто в довольно пожилом возрасте — их активы покупались за копейки. Не большие хозяйства, фермы и ООО, имена, фамилии, активы...

Под утро голова гудела от данных, а блокнот, подаренный Яровым заполнили фамилии и названия компаний. Дана понимала, что в этой папке — далеко не все, что в недрах «Лодыгин Групп» скрываются еще множество свидетельств преступного и подлого отъема земель и активов.

Но почему Яров выбрал из всех именно эти? Что хотел сказать? Раскрыть глаза на махинации Марата?

Это ему удалось.

Она упала на подушку и закрыла глаза.

Если бы она узнала об этом до того, как умер ее муж, что бы она сделала тогда?

Женщина закусила кулак и тихо застонала, признавая то, что никак признавать не хотела.

Ничего.

Она ничего бы не сделала.

Пожала бы плечами — бизнес есть бизнес, и отпила бы шампанского из хрустального бокала, принимая очередной пустой комплимент от партнера мужа.

И все же почему именно эти документы дал ей Яров?

Так и пролежала до восьми утра не в силах ни уснуть, ни понять. И главное, признавая в душе, что в словах ее мучителя было слишком много правды.