В отель Дана вернулась в сумерках. Долго еще сидела с девушкой, которую звали Эли, на старой коряге и смотрела на море. Больше они не говорили, каждая погруженная в свои мысли. Но обеим было спокойно, точно все ужасы их жизни остались где-то там, далеко позади, отрезанные от мира пляжем и морем.

— Твой… сосед утром уехал, — заметила Эли на прощание.

— Да и скатертью дорога, — пробурчала Дана, поднимаясь с дерева. — Надеюсь, больше не вернется…

— Да как сказать, — девушка чуть наклонила голову и хитро посмотрела на подругу. — Не производит он впечатление мужчины, которого легко выгнать, — она кивнула в сторону отеля.

На кухне горел свет, и Дана громко выругалась, запахнула куртку и стремительно направилась к зданию.

— Сильно не бей! — крикнула ей вслед Эли, — и не по голове — крови много будет.

Дана обернулась, не поверив ушам, а девушка, смеясь, продолжила.

— Бей по почкам и больно и следов нет! Профессиональный совет от бывшей медсестры!

Невольно смешок вырвался и у Даны, когда она представила себе себя, налетающую на крупного и сильного мужчину.

Она злилась и смеялась одновременно, залетая на кухню, где ее тут же встретили ароматные запахи запеченного мяса, зелени и апельсинов.

— Какого черта ты еще здесь? — рявкнула она на Лоскутова, который с невозмутимым видом снимал цедру с апельсина.

— Компенсируй мне 45 000 которые я заплатил за месяц жизни здесь, плюс 15 000 — неустойки, плюс 10 000 — морального ущерба и я подумаю, чтобы съехать в соседнее здание, — невозмутимо ответил тот, поднимая на нее зеленые глаза. — Ужинать будем, беглянка? Аппетит еще не нагуляла?

Она стояла, со злостью глядя на него — спокойного, в черной рубашке с закатанными рукавами, а глаза сами собой замечали детали, которые раньше она фиксировала чисто интуитивно: комплекция, как у брата, хотя Алексей был все-таки мощнее, цвет волос, поза в которой он сидел. Различались глаза, у Алексея они всегда были темно-серыми, цвета мокрого асфальта после ливня, холодными и непроницаемыми. А здесь — яркая, живая зелень, с золотыми искрами, которые вспыхивали, когда он поворачивал голову к свету.

Она невольно задержала взгляд на его лице подольше. Красивое. Не то чтобы смазливо-киношное, а именно приятное, цельное: резкие линии скул, чуть кривоватая улыбка, которая всегда начиналась с одного уголка рта, небольшой шрам над левой бровью — тонкий, старый, почти незаметный, если не приглядываться. Все это складывалось в образ, который одновременно раздражал и… притягивал. Черт, только этого сейчас не хватало.

Анатолий, словно почувствовав, куда именно смотрит женщина, медленно поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза — спокойно, без вызова, но и без тени смущения. Потом чуть кивнул, будто подтверждая ее невысказанную мысль.

— Да, — произнес он тихо, но очень отчетливо. — Мы с ним похожи. Генетику, увы, никто не отменял. Внешность у нас обоих — от отца. Тот был… кобелиной знатной. Наплодил клонов.

Он усмехнулся — коротко, безрадостно, больше для себя, чем для нее, и отложил нож, которым только что снимал цедру.

— Не удивлюсь, если где-то по свету до сих пор бродят еще пара-тройка наших «братьев по папе». Он, конечно, всегда клялся, что мы с Лешкой — единственные, но… его клятвы стоили примерно столько же, сколько его обещания вернуться к ужину. То есть — ничего. Дана, сядь, пожалуйста, у меня шея болит смотреть на тебя снизу вверх.

Она вздохнула и села на высокий стул.

— И нечего на меня так смотреть, — проворчал он, поднимаясь, доставая из духовки мясо и накладывая его по тарелкам. — Я все равно не уеду, пока ты не будешь в состоянии меня слушать.

— Ты уже все сказал, — буркнула женщина. — Я не хочу иметь ничего общего ни с тобой, ни с твоим психопатом-братом.

Лоскутов вздохнул, потирая бровь. Внезапно Дана поняла, что часто видела такое движение и у Алексея.

Он тоже потирал бровь, когда…. Психовал.

2009 г.

Он не пришел к ней ни в ту ночь, ни в следующую, ни через несколько дней. Она почти не вставала с кровати, прислушиваясь к звукам дома. К голосам снаружи, в шагам на первом этаже — все ожидала услышать как скрипят ступени под тяжестью Ярова, услышать тяжелое дыхание у себя над ухом.

Но он не приходил, словно вообще забыл о пленнице у себя в доме. Только молчаливая Ангелина приносила еду, иногда качая головой.

На третий день лежать стало невыносимо. Женщина встала, пошатываясь, и прошла в душ. Нет, не душ, в ванную комнату — большую, чистую, уютную. Пол был выложен крупной светло-серой плиткой, подогрев работал так мягко, что босые ступни едва замечали переход от холода паркета к теплу. На широких полках — стопки белоснежных полотенец, сложенных идеальными квадратами, пушистый халат цвета слоновой кости на вешалке, флаконы с гелями для душа, каждый с аккуратной этикеткой: лаванда, белый чай, сандал и бергамот, морская соль с эвкалиптом. Дорогой шампунь в матовом стекле, кондиционер, масло для тела.

Сначала просто встала под обжигающие струи воды, а потом не выдержала, села в ванную, погружаясь в горячую воду. Заработал гидромассаж — Дана едва не заплакала от ощущений. Не от боли, не от страха, а от того, насколько это было просто, человечно, нормально. Настолько забытое ощущение, что тело само начало дрожать — не от холода, а от переизбытка заботы, которой здесь, в этом доме, не должно было быть.

Она настолько позабыла о времени, что подскочила от неожиданности, когда в ванную заглянула Ангелина.

— Ты здесь почти двадцать минут, — невозмутимо сообщила женщина, быстро окидывая взглядом ванную.

— Я задумалась, — пробормотала Дана.

— Не доставляй проблем, — впервые в голосе старухи проявилось легкое раздражение, — иначе я вынуждена буду все рассказать Алексею Эдуардовичу.

— Зачем здесь ванная, если я даже не могу в ней побыть? — не выдержала Дана.

Ангелина помолчала. Потом кивнула.

— Отдыхай, — и вышла прочь, впрочем двери закрыла не до конца.

Дане вдруг стало все равно. Измученное, уставшее тело хотело отдыха.

Яров уехал из дома следующим утром. Она даже не знала, что ночью он ходил как зверь в своем кабинете, борясь с собственными демонами, которые душили его душу. А утром, стоя у окна, увидела знакомую фигуру, садящуюся во внедорожник. И почувствовала облегчение, точно даже дышать стало легче.

Его не было дней десять. И Дана даже стала выходить из комнаты. В библиотеке, огромной и богатой нашла книги, зарываясь в них от мрачных будней. Здесь были книги на русском, английском, французском; старинные издания в потертых кожаных корешках с золотым тиснением, современные тома в ярких обложках, собрания сочинений, атласы, мемуары, поэзия, даже несколько потрепанных детективов в мягкой обложке, читать которые она не стала.

Приходила сюда каждый день. Сначала садилась в глубокое кожаное кресло у окна, потом устраивалась на диване перед камином, зарываясь в плед, который нашла в одном из ящиков. Она читала жадно, взахлеб — то Достоевского, то Хемингуэя, то старую английскую классику, то случайные сборники стихов, где попадались строки, от которых вдруг перехватывало дыхание.

Иногда Ангелина приносила ей чай — крепкий, с лимоном, в тяжелой фарфоровой чашке с золотым ободком — и ставила на столик рядом, не говоря ни слова. Дана уже не вздрагивала от ее шагов. Она просто кивала — коротко, почти благодарно — и продолжала читать.

Иногда она поднимала голову, задумываясь. За десять дней в доме монстра она прочла больше книг, чем за 4 года жизни с Маратом, хотя читать любила всегда. Но ее муж редко оставлял ей свободного времени — встречи, обязанности, ведение дома… Тогда это казалось нормальным — она, замужняя женщина, которая помогает мужу. Вот только чем? Организованными приемами? Или встречами с женами таких же бизнесменов? Благотворительными проектами, в которых она не решала ничего?

Когда эта мысль впервые пришла ей в голову — острая, как осколок стекла под кожей, — Дана замерла с книгой на коленях. Захотелось завыть. Не закричать, не заплакать — именно завыть, по-звериному, долго и надрывно, чтобы наконец выплеснуть наружу всю эту пустоту, которую она четыре года называла «нормальной семейной жизнью». Сейчас, когда у нее в запасе оставались считанные месяцы жизни, она могла себе позволить понять, какой же была ее жизнь с Маратом.

Пустой.

Такой же как станет смерть.

Когда снова вернулся Яров, Дана ощутила это всем своим существом. Просто проснулась на диване, на котором читала и поняла — он дома. Вошедшая через пол часа в библиотеку Ангелина подтвердила ее ощущения.

— Алексей Эдуардович велел вам поужинать с ним в семь часов.

Одна фраза от которой холод пробрал до костей.

Дана медленно кивнула, ожидая от Ангелины дальнейших указаний. Но их не было.

Она отложила книгу и вернулась к себе в комнату. Часы показывали начало шестого.

Села на кровать, задумавшись. Марат всегда любил, когда она ужинает с ним при полном параде — легкий макияж, укладка, платье. Даже дома ужин с ним был событием, которое нужно правильно подать. Но сейчас ей никто ничего не говорил и не указывал, что одевать. Что не будет раздражать зверя? Как спуститься к нему и не вызвать всплеск его ненависти?

Ей было страшно. Она стояла перед раскрытым шкафом, скользя глазами по одежде, и никак не могла сделать выбор. Поэтому к половине седьмого переоделась в белые джинсы, простую рубашку и заплела волосы в длинную, затейливую косу, сложную — с переплетениями, тонкими прядями, которые она вытаскивала наружу, чтобы создать объем и легкую небрежность. Марат называл косы деревенской привычкой, но ей они нравились.

Яров молча ждал ее в столовой, куда и проводила женщину Ангелина. Он сидел во главе стола, в черной рубашке, ворот которой был расстегнут на верхнюю пуговицу, а рукава закатаны до локтей — неформальный вид. Выглядел усталым — по-настоящему, глубоко усталым: тени под глазами стали гуще, кожа вокруг них пожелтела, а плечи, обычно прямые и напряженные, как у человека, который всегда готов к удару, чуть опустились. Но при этом — спокойным. Бросил на нее беглый взгляд, и уголки изуродованных губ едва заметно дрогнули. Дана не поняла, было ли это одобрение или брезгливость.

Повинуясь все тем же молчаливым приказам Ангелины, она села за стол напротив него. Чувствовала его тяжелый взгляд, но не поднимала глаз. Не хотела видеть это лицо. Не хотела видеть, как шрамы двигаются, когда он говорит, как они искажают каждую эмоцию, превращая улыбку в гримасу, а гнев — в маску из кошмаров. Да и сам ужин казался фарсом, спектаклем нормальности в аду.

— Не любишь рыбу? — ровно спросил он, замечая, что она едва прикоснулась к еде.

Вопрос казался жуткой насмешкой — она в принципе не могла есть под его взглядом. Стараясь не злить маньяка, Дана поднесла вилку к губам и проглотила кусочек великолепно запеченной форели.

— Я порчу тебе аппетит, — с усмешкой констатировал он. — Да, наверное, наблюдать как я ем — тот еще квест и удовольствие. Особенно когда каждый мой глоток напоминает тебе, что напротив сидит человек, который выглядит так, будто его лицо жевала мясорубка.

Дана замерла от ужаса, понимая, что любая ее фраза теперь может вызвать приступ гнева.

— Я… — слова застряли в горле, и это было не метафорой — она действительно не могла найти слов.

— Боишься, что наброшусь на тебя… — закончил он, отпивая вина и наливая ей немного, тут же разбавляя водой. — Если не любишь что-то, достаточно сказать Геле о своих предпочтениях, — добавил все так же спокойно. — Не хочешь есть — не ешь…. Я не стану запихивать в тебя еду силком, Дана. Если только ты не решишь уморить себя голодом… тогда разговор будет другим.

Дана заставила себя взять еще один кусочек форели. Проглотила. На этот раз вкус дошел до сознания — свежий, нежный, с травяной ноткой. И еще один.

Так же не поднимая глаз от тарелки, иногда позволяла себе сделать пару глотков из бокала.

Яров снова вздохнул.

— Десерт перенесем в мой кабинет, — он подождал, пока она закончит с рыбой. — Тебе чай или кофе?

— Кофе… — едва слышно прошептала женщина, не понимая, чего ожидать дальше.

Он молча кивнул, поднимаясь и протягивая ей руку. Большую, изуродованную ладонь. Только сейчас Дана увидела, что мизинец на правой руке отсутствовал почти полностью — остался лишь маленький, аккуратный обрубок, чуть розоватый, будто кожа там так и не привыкла к отсутствию пальца. Шрамы на ладони складывались в сложный, грубый узор. Тошнота мгновенно подкатила к горлу, но она заставила себя протянуть свою руку: маленькую, холодную — и вложила в его ладонь. Пальцы сомкнулись вокруг ее ладони — не сильно, не грубо, но уверенно, как будто он знал, что она сейчас может упасть или отшатнуться.

Повел ее за собой. Они прошли через холл — длинный, с высоким потолком, потом по коридору, где свет был приглушен, а стены обшиты темным деревом. Дверь в кабинет оказалась тяжелой, дубовой, с резными панелями. Яров толкнул ее плечом, не отпуская руки Даны.

Внутри пахло книгами, кожей, легким дымом. Огонь в камине уже горел — низкий, ровный, с красными углями в глубине. На низком столике у дивана стоял поднос: две чашки кофе, серебряный кофейник, маленькие фарфоровые тарелочки с десертом.

— Садись, — кивнул он на диван, а сам расположился в своем кресле во главе большого стола. Достал из ящика маленькую игрушку — мячик на резинке и подбросил его вверх, поймав обратно.

Дана молча повиновалась.

— Я был в твоем доме, — заметил Яров и кивнул на подарочный пакет, лежавший на диване. — Забрал некоторые вещи. Там кое-что для тебя.

Женщина непонимающе подняла на него глаза.

— Открой, — велел он, выпрямляясь в кресле.

Дрожащими руками она взяла подарок и осторожно заглянула внутрь. Журналы.

«Коммерсант», «Форбс» — это выписывал Марат — первое о чем она подумала, закусив губу. Она тоже читала их, с удовольствием наслаждаясь статьями и интервью.

Но под стопкой «Коммерсанта» и «Форбса» лежали другие издания. «Новая газета» — с ее узнаваемой черно-белой обложкой и крупными заголовками, которые всегда звучали как крик. «Ведомости» — сухие, деловые, но с материалами, которые Марат называл «оппозиционной ерундой». «Независимая газета» — с передовицами, от которых у него когда-то начиналась мигрень. Все свежее: номера за последние два-три месяца. Был там и «National geographic» и еще пара международных журналов.

Она раскладывала их на диване, ощущая странную дрожь в руках, и теперь уже не от страха. Эти издания Марат не выписывал совсем, а значит Яров не мог привезти их из ее дома. Значит... покупал?

Дана подняла голову на своего мучителя. Он довольно улыбался, насмешливо попивая свой кофе.

— Давно ты заглядывала в нормальную прессу? — спросил слегка лениво.

— Давно… — женщина опустила глаза от стыда и горечи.

— Наслаждайся, — услышала ответ. — Посмотри, там внизу еще кое-что есть.

Чувствуя, как пылают щеки, Дана достала последние издания и закрыла глаза. На дне пакета в простой картонной коробке лежал радиоприемник.

— Допивай свой кофе, — приказал Яров, — забирай подарок и иди наверх. Мне еще нужно поработать. — Тон его стал сухим и жестким.

Дана выпила чашку почти залпом, а после, поспешила выполнить приказ.

Когда ночью он пришел к ней, то не стал раздевать. Прилег рядом на одеяло, обняв. Одна рука легла ей на талию — поверх одеяла, не проникая под него. Другая скользнула к ее лицу: сухие, чуть шершавые пальцы коснулись щеки, повернули голову к себе. Дана замерла, дыхание остановилось в горле.

Он наклонился медленно. Сухие губы нашли ее рот — сначала осторожно, словно проверяя, не оттолкнет ли она. Потом поцелуй стал глубже, но все еще мягким: он целовал ее губы, уголки рта, подбородок, щеки, веки — медленно, методично. Дыхание его было горячим, чуть неровным, но он не торопился. Не хватал. Не требовал.

Дана лежала, как натянутая струна: мышцы сведены, сердце колотилось так громко, что казалось — он слышит каждый удар. Она ждала боли, ждала насилия, ждала того, что всегда следовало за его появлением в ее комнате. Но он просто целовал.

Язык скользнул по ее нижней губе — ласково, исследующе. Потом в рот — мягко, без напора, просто обводя контуры, пробуя вкус. Она почувствовала, как его язык касается ее языка — осторожно, робко, — и от этого неожиданного нежного движения по телу пробежала дрожь.

Он отстранился от губ, перешел к шее. Поцелуи стали легче, но горячее: сухие губы прижимались к коже, потом язык — влажный, теплый — проводил по пульсирующей жилке под ухом. Дана невольно выдохнула — коротко, резко. Он замер на секунду, словно запоминая реакцию, потом продолжил: целовал мочку уха, потом за ухом, потом спустился ниже, к ключице. Рубашка на ней была тонкой, хлопковой — он не стал ее срывать, просто отодвинул воротник губами, открыл шею полностью и прошелся по ней языком — медленно, от основания до мочки, оставляя влажный след.

Мурашки пошли по всему телу — мгновенно, волной. Кожа покрылась ими от шеи до кончиков пальцев ног. Дана закусила губу, чтобы не застонать — не от удовольствия, пока еще нет, а от того, как неожиданно ее тело отреагировало на эту ласку. Он почувствовал. Конечно, почувствовал.

Его рука — та, что лежала на талии, — медленно скользнула выше, под одеяло, но не грубо: ладонь легла на ребра, большой палец провел по нижнему краю груди через ткань. Он целовал теперь грудь — поверх рубашки, через тонкую ткань, губами и дыханием, потом приоткрыл верхнюю пуговицу — одну, вторую — и язык нашел кожу между грудями, прошелся по ложбинке, потом по внутренней стороне одной груди, обводя ареолу, не касаясь соска. Только дразня. Только исследуя.

Дыхание Даны сбивалось. Она крепко зажмурилась, мечтая, чтобы все закончилось быстро — как всегда. Но Яров на этот раз был терпелив.

Его дыхание тоже стало тяжелее, неровнее — она чувствовала, как напрягается его тело рядом, как мышцы живота подрагивают от сдерживаемого желания. Возбуждение было невозможно скрыть: твердость, прижатая к ее бедру сквозь ткань брюк, жар, который шел от него волнами, легкая дрожь в пальцах, когда он касался ее кожи.

Его губы снова нашли ее шею, потом ключицу, потом вернулись к груди. Язык обводил сосок кругами — не кусая, не щипая, просто дразня, пока тот не затвердел окончательно. Дана невольно выгнулась. Рука скользнула вниз, по ребрам, по животу — ладонь широкая, горячая, чуть шершавая от старых мозолей. Пальцы рисовали круги вокруг пупка, потом опускались ниже, к краю трусиков, к внутренней стороне бедра.

Потом он приподнялся на локте, стянул с себя рубашку одним движением — ткань зашуршала, упала на пол. Кожа его груди коснулась ее — горячая, чуть влажная от пота, с грубыми рубцами, которые она чувствовала даже сквозь тонкую рубашку на себе. Дана не поняла, в какой момент ее собственная рубашка оказалась расстегнутой до конца. Не поняла, когда он сдвинул ее вниз по плечам, когда его губы нашли живот, когда язык прошелся по чувствительной коже под пупком. Все происходило медленно, как во сне, где время растягивается.

Ласкал живот губами и языком, опускаясь все ниже. Но когда она инстинктивно дернулась, послушался, снова вернулся к груди. Дана не заметила, в какой момент ощутила его голую кожу на своей, и когда послушно развела ноги, чтобы он мог войти в нее.

Он скользнул внутрь осторожно, стараясь не причинить боли. Целуя лицо, глаза, слизывая с них слезы. Не двигаясь, позволяя привыкнуть к себе. Дана боялась пошевелиться. Когда он начал движения не было ни боли, ни дискомфорта.

Чувствовала, как он дрожит, заполняя ее собой, как едва сдерживает себя, как пальцы зарываются в ее волосы, как жадно приникает к ней его рот.

А потом он захрипел, содрогнулся и замер.

Не отстранился сразу — лежал, прижавшись лбом к ее лбу, тяжело дыша.

Осторожно вышел, перекатился на бок, но не уходил. Лежал, выравнивая дыхание, прислушиваясь к ней. И только минут через десять поднялся и все так же молча, в полной тишине и темноте покинул ее кровать.

Только подушка все еще пахла его запахом — табака, пота и дыма.