Мы выскочили в задний двор так, будто за нами гнался не полудюжины бандитов, а целая преисподняя со всей своей ездовой кавалерией в виде адских рыцарей. Дверь Гвидо за собой не захлопнул — просто толкнул и понёсся через двор, перемахнув через провал в штакетнике одним длинным прыжком. Я за ним. Жестяная коробка в кармане, револьвер в правой руке. Шарф на лице, кепка съехала на ухо. Снег летел в глаза мокрыми хлопьями.

— За мной, босс! — на бегу крикнул Гвидо. — Не к машине! Не к машине!

Я не сразу понял. На бегу понимать вообще трудно. Логика догоняет тебя через шаг.

— Почему⁈

— Если побежим к ней по прямой — нас там и положат. Не успеем завести!

Сзади за домом загремело: дверь, шаги, крики, в которых каждое второе слово нецензурное. Их было трое или четверо…

Гвидо рванул не направо, к нашему «Бьюику», а налево. В переулок, узкий, как кишка, между двумя сараями. Я понёсся за ним.

Переулок вывел нас в проходной двор — мокрое бельё, повешенное какой-то отчаянной хозяйкой явно ещё до снега, теперь висело тяжёлыми ледяными простынями. Гвидо нырнул под одну, я — под другую. Простыня хлопнула меня по лицу, оставив на щеке мокрый след. Сзади послышался тот же мат и, секундой позже, выстрел.

Пуля чавкнула в дощатую стену сарая в полуметре от моей головы.

— Вправо! — рявкнул Гвидо.

Мы свернули в проход между двух домов, такой узкий, что приходилось бежать боком. Воняло мочой и помоями. На полу — куски льда вперемешку с битым стеклом. Я задел плечом ржавую водосточную трубу, та загудела на весь проход.

Ещё выстрел. Этот ушёл вообще куда-то в небо — стрелявший палил вслепую, через дворы, на удачу.

Мы вылетели в следующий переулок. Гвидо тут же повернул налево. Змейкой бежит, продуманный. Если бы не утренние зарядки, я бы уже задыхался. Но в груди жгло и в ушах гудело — то ли от бега, то ли от близкой стрельбы.

Гвидо вскинул револьвер, выстрелил назад. Явно наугад, просто чтобы пугнуть погоню.

Мы петляли. Не как преследуемые — как охотники, которые хотят спутать след. Гвидо двигался уверенно — я понял, что он действительно запомнил район, пока мы тут катались. У него вообще была одна замечательная особенность: он на новой территории сразу строил в голове карту, и эта карта в нём держалась без бумаги.

В очередном дворе — каркас старого автомобиля без колёс, на кирпичах. Гвидо нырнул за него, я — за ним. Замерли. Дыхание клубилось из носа белым облаком, и я машинально прикрыл лицо рукавом — чтобы пар не выдал.

Где-то — две улицы назад? Три? — кричали. Голоса разделились. Кто-то побежал в одну сторону, кто-то в другую. Кто-то остался у дома — там, у бочки, наверняка хлопотали над тем, кому Гвидо вмазал рукоятью.

— Они нас потеряли, — хрипло сказал Гвидо. — Снег.

Тот действительно валил — заряд за зарядом, без передышки. Видимость — шагов десять, не больше. Наши следы за нами тут же затирало.

— Сколько до машины?

— Два квартала. Но обходом.

— Идём.

Мы пошли. Уже не бежали — шли быстрым шагом, как двое замёрзших работяг. Я вспомнил, что надо опустить кепку пониже. Поправил шарф. Револьвер сунул в карман куртки, но продолжал держать палец на спусковом крючке. Если что, пальну прямо так. Второй рукой придерживал коробку. Там что-то звякало.

Ещё переулок. Ещё двор. Ещё проход. Гвидо вёл уверенно, не сомневаясь, и через минут пятнадцать этой дрожащей петли мы наконец вышли к нашему карману у трёхэтажек.

«Бьюик» стоял на месте.

Я никогда в жизни так не радовался виду облезлого серого корыта. Колёса целы. Стёкла целы. Дворники всё ещё свои, разные. На капоте — толстая шапка снега, его за это время навалило прилично.

Гвидо обошёл машину быстрым взглядом. Заглянул под бампер. Под передние арки. Это была привычка, которая у людей определённой профессии вырабатывается раньше, чем привычка завязывать шнурки. Удовлетворённо кивнул, скину снег рукавом, открыл дверь, плюхнулся за руль. Я скользнул на пассажирское.

Стартер захрипел. Раз. Два. Я внутренне сжался — ну, ради бога, давай — и на третьем мотор откашлялся и завёлся. Гвидо очень осторожно, без газа, выехал из кармана, включив дворники на полную. Покатил по улице — медленно, быстро тут и не разгонишься.

Только когда мы свернули на широкую улицу и проехали два светофора, я почувствовал, что меня немного отпустило.

— Ушли, — выдохнул Гвидо.

— Ушли.

Я вытащил коробку. Положил на колени. Жестяная, продолговатая, перетянутая крест-накрест широкой клейкой лентой, потемневшей от времени. На крышке — стёртый рисунок какого-то старого табака, вроде «Принц Альберт» или ещё что-то в этом роде. По размеру — чуть меньше книги.

Руки у меня тряслись. Заметно. Я сжал кулак, посмотрел на пальцы — нет, не унимаются. Это был отходняк. Адреналин уходил, и тело предъявляло счёт за всё, что только что случилось.

Достал нож. Вскрыл ленту — не по одному обороту, а сразу, наискосок. Снял крышку.

И на минуту забыл, как дышать.

Внутри, плотно, до самого верха, лежали драгоценности.

Не кучей — нет, было видно, что укладывали аккуратно, бережно, перекладывая каждую вещь тонкой папиросной бумагой, которая теперь пожелтела до табачного цвета. Я снял верхний лист — и в глаза мне ударил блеск.

Сверху лежало колье. Изумруды — крупные, тёмно-зелёные, в окружении мелких бриллиантов — на тонкой золотой цепочке, оправленной так, что каждый камень держался в маленькой, как лепесток, оправе. Я знал ровно столько в драгоценностях, чтобы понимать: это очень, очень дорогая вещь. Под ним — второе колье, попроще, тоже с изумрудами, но помельче. Под вторым — третье, в форме плетёной змейки, и в её пасти — единственный, зато огромный камень.

Я медленно, осторожно, как разбирают коробку с бабушкиным фарфором, перебирал. Два кольца — широкие, золотые, с центральными бриллиантами размером с горошину. Мужской перстень — массивный, тёмного золота, с большим овальным камнем, чёрным, как дёготь. Я не сразу понял, что это. Не оникс. Слишком глубокий цвет — внутри камня будто пряталось что-то ещё. Может, шпинель. Может, гранат-альмандин. Не разберу.

Жемчужные бусы — длинные, в три ряда, жемчужины крупные, ровные, с тем тёплым отливом, какой бывает только у настоящего, не выращенного жемчуга. Серьги — пара, под одно из колье. Браслет с гравировкой и мелкими сапфирами по ободу. Брошь в форме вензеля — буквы, переплетённые так искусно, что я даже не сразу разобрал, какие именно. Кажется, «М» и «А».

Гвидо, который вёл машину, всё это время скашивал глаза вправо. Я видел, как у него поднимаются брови.

— Босс, — наконец сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Я вопросов лишних не задаю?

— Не задаёшь.

Помолчал. Перевёл взгляд снова на коробку. У него хватило выдержки не просвистеть, но, по-моему, только потому, что он держал себя в руках.

— Старые, — сказал он наконец. — Прошлого века, если не позапрошлого.

— С чего ты взял?

— Оправа. — Он кивнул на кольцо с бриллиантом, которое я держал. — Сейчас так не делают. Сейчас огранка тоньше, и ободок иначе сидит. Это работа века девятнадцатого. Может, начало двадцатого. И вон тот перстень — тоже. Корона над камнем. Видишь?

Я пригляделся. Над чёрным камнем действительно был миниатюрный рельеф — что-то вроде маленькой короны с тремя зубцами.

Машина остановилась на светофоре, загорелся красный свет.

— Можно? — спросил итальянец

Я осторожно передал коробку. Тот быстро перебрал драгоценности.

— И клейма, — Гвидо покачал головой.

Я забрал коробку, повертел верхнее кольцо в пальцах, поднёс к окну, ловя свет. На внутренней стороне — мелкое, тонкое, выбитое клеймо. Что-то узкое, длинное, с буквами, которые я не сразу разобрал.

— Польские, — сказал Гвидо. — Орёл с короной — это варшавское клеймо, начала века. А вот то кольцо — французское. «Голова орла», парижская проба. И эта брошь — тоже Париж. А вон та, с эмалью — кажется, австрийская. Венская.

Светофор переключился, Гвидо нажал на газ — Точно Европа. И все дорогое. Бриллианты — каратов на пять-шесть каждый, не меньше. Жемчуг крупный, ровный — такого сейчас в продаже днем с огнем не сыщешь. Изумруды… — он крякнул. — Изумруды чистые. Без трещин. В таких размерах — это, босс, считай, музейные камешки.

Я медленно, с тем особым спокойствием, которое накатывает после слишком сильного волнения, опустил кольцо обратно в коробку. Прикрыл папиросной бумагой. Закрыл крышку.

— Голову негру не пробил? — спросил я, потому что нужно было спросить хоть что-нибудь, чтобы не думать о коробке.

— Нет. — Гвидо вёл, не оборачиваясь. — Я бил аккуратно. Рукоять у меня тяжёлая, висок прихватил вскользь. Будет лежать, голова потом будет болеть неделю, но через час очухается.

Я молчал и думал. «Бьюик» катил по уже приличной части города. Снег по-прежнему валил, но уже, лениво.

Контрабанда из Европы, французские, польские, австрийские драгоценности. Не фашисты ли это собирали все. А потом переправляли сюда?

Хвост, — мрачно подумал я. — За этой историей длинный хвост.

Может быть, такой длинный, что лучше и не мерить.

— Гвидо, — сказал я.

— Да, босс.

— В отель. Забираем вещи и сразу в аэропорт. Вылет — первым же рейсом, на который будут билеты.

— Понял.

* * *

В отеле мы провели минут двадцать. Быстро побросали вещи, коробку я положил на самое дно сумки. Туда же определил револьвер.

Гвидо собрался ещё быстрее. У него и багажа было — небольшой саквояж, чемодан и плащ.

На рецепции я заплатил за все дни вперёд, плюс чаевые портье — больше, чем нужно, чтобы он лучше запомнил нас не как нервничавших беглецов, а как щедрых, спокойных постояльцев. «По делу срочно вызывают», — сказал я. «Будем рады видеть вас снова, сэр», — ответил мальчик в жилетке с вежливым выражением лица.

«Бьюик» выкатился со стоянки отеля на улицу. Снег уже редел, между туч начинала пробиваться какая-то невнятная серебряная подсветка — солнце пыталось пробиться, но пока не очень получалось.

В аэропорту Гвидо подъехал прямо к стойке прокатной компании. Сдал ключи, оплатил, расписался — без вопросов, без задержек. Ему выдали залог, который он передал мне. Серый «Бьюик» остался стоять у их офиса, такой же невзрачный, как и был, с той же подсыхающей грязью на номерах. К вечеру его вымоют, а через два дня кто-то другой поедет на нём по своим делам, не подозревая, в каких приключениях побывало это старое корыто.

В кассе я взял два билета на ближайший прямой рейс до Лос-Анджелеса. Через два часа сорок минут.

— До посадки ещё уйма времени, — сказал Гвидо. — Перекусим?

— Идём.

Кафе в дальнем углу терминала было полупустым. Мы выбрали столик у самой стены, в углу, спинами к колонне — старая, как мир, привычка. Над стойкой бара работал телевизор — небольшой, чёрно-белый, с антенной, обмотанной фольгой. На экране шёл какой-то местный канал, звук был выключен.

Подошла официантка. Ей было лет двадцать, не больше — рыжеватая, с веснушками, с тем особым акцентом, который бывает только у девушек, выросших на луизианских окраинах. Имя на бэйдже: «Молли».

— Что будем заказывать, джентльмены?

Я заказал стейк с бокалом красного вина. Гвидо — пиццу и пиво. Молли что-то записала в блокнотик, улыбнулась мне — той быстрой, отработанной улыбкой, которую официантки раздают всем мужчинам, чей внешний вид подразумевает большие чаевые.

— Долго ждать? — спросил я, чуть приподняв бровь.

— Минут двадцать, сэр.

— Двадцать минут — это вечность, Молли.

— Я постараюсь, чтобы было меньше.

— Очень мило с вашей стороны.

Она хихикнула, заправила прядь за ухо, ушла на кухню. Я проводил её взглядом. Хороший тыл, подумал я. Не как у Анжелины, поменьше. Но тоже ничего.

И тут же подумал о близняшках.

Сью и Шерил.

Я даже не понял, они мне вдруг вспомнились. Потому что тоже рыжие?

Как они там в Лос-Анджелесе? Небось, занимаются подготовкой к нашей рождественской вечеринке. Ловелас должен прогреметь на весь город! Особенно если повезет с погодой.

Молли вернулась, поставила нам напитки. Гвидо — пиво в запотевшем бокале, мне — вино. Уходя, чуть качнула бёдрами — но опять же без вызова, скорее по привычке.

И когда она ушла, бармен за стойкой потянулся и сделал звук телевизора громче. Началась программа новостей.

— … сегодня в одном из заброшенных домов района Эспланейд, Нового Орлеана, произошла перестрелка, в результате которой получили ранения несколько местных жителей. Полиция города ведет расследование, точные обстоятельства выясняются. Свидетели сообщают о двух неустановленных мужчинах, скрывшихся с места происшествия на автомобиле…

Я медленно поставил бокал, мы с Гвидо переглянулись — буквально на полсекунды — и оба одновременно вернули глаза к экрану.

— … инцидент стал ещё одним в череде вспышек насилия в неблагополучных кварталах крупных американских городов. Эксперты связывают рост уличной преступности с углубляющимися социальными проблемами, нищетой и отсутствием перспектив у цветного населения городских гетто. Эти проблемы, по мнению наблюдателей, порождают замкнутый круг…

Ведущий — белый лощёный парень в очках, с пробором — старался говорить с серьёзным выражением, но в его голосе чувствовалось то, чем ведущие новостных шоу прикрывают растерянность: профессиональное «у нас всё под контролем». На экране сменили картинку — общий план Эспланейд, какие-то кадры из архива, не сегодняшние. Снег на них не валил.

— … подобные всплески насилия будут случаться и впредь, поскольку причины их лежат глубоко в социальной ткани общества. Вчера аналогичный инцидент произошёл в Лос-Анджелесе, где в перестрелке погиб полицейский и сотрудник ФБР, проводившие розыскные мероприятия в районе…

Я смотрел в экран и не слышал, что там говорят дальше.

Потому что на экране появилось лицо.

Чёрно-белое фото, явно из личного дела. Аккуратные, прилизанные волосы. Узкое, костистое лицо. Тонкие губы. Глаза — даже на чёрно-белой фотографии было видно, какие они холодные, серые, смотрящие сквозь объектив куда-то в стенку за фотографом.

Фишер.

Подпись внизу: «Сотрудник ФБР Карл Фишер, погибший при исполнении».

Я ощутил, как горло у меня внезапно стало сухим.

Гвидо молчал. Потом тихо, не глядя на меня, спросил:

— Босс. Вы что так побледнели?

— Я?..

— Вы. У вас лицо как у покойника.

Я взял бокал с вином, махом его выпил. Посмотрел на Гвидо.

— Да так. Ничего особенного. Знакомый.

— Знакомый?

— Подстрелили в Лос-Анджелесе. Этот вот, ФБРовец. Я с ним познакомился на одной вечеринке. На день благодарения. Мы там с «зайками» были.

Гвидо задержал на мне взгляд — долгий, внимательный.

— Как ты думаешь… — я наконец, смог собраться — Из Эспланейда мы ушли чисто?

— Сто процентов. Номера в грязи, лица закрыты. Свидетели в такой снегопад ничего внятного дать не смогут. Отследить нас невозможно.

Принесли пиццу и стейк. Молли поставила тарелку, ещё раз улыбнулась — теперь я даже не нашёл в себе сил улыбнуться в ответ. Она это заметила, чуть нахмурилась, отошла. Гвидо взялся за пиццу.

Я отрезал кусок мяса, прожевал. Не почувствовал вкуса.

Через десять минут объявили посадку. Гвидо привычно дёрнулся встать:.

— Не торопись, — сказал я, остановив его жестом. — Чего нам стоять в очереди в гейте? Подойдём к концу посадки.

— Логично, — он кивнул и опустился обратно. — А вы, босс, время не теряете. И везде успеваете. Мне это нравится.

— Ты мне лучше вот что скажи, Гвидо…

Я придвинулся чуть ближе и понизил голос. В кафе никто на нас не смотрел — Молли возилась за стойкой, бармен переключал телевизор на другой канал, посетителей было два или три. Но привычка есть привычка.

— За капо был должок — он сам мне сказал, ещё в Вегасе. Через него можно толкнуть драгоценности? За процент, разумеется. Ты тоже получишь свою долю — за риск, и вообще за работу.

Гвидо помолчал, прожёвывая. Потом усмехнулся, и я в первый раз за эти минуты увидел его настоящее лицо — расслабленное, не служебное.

— Босс. — Он покачал головой, отложив ложку. — За процент — это уже не должок. За процент это бизнес. Если эти бриллианты столько стоят, сколько я думаю, то лично дон вам сам перстень поцелует. И ещё благодарить будет, что вы дали ему заработать без шума и пыли. Это же его профиль. Он на этом сидит.

— То есть проблем не будет?

— Никаких. Толкнём втихую — евреям в Нью-Йорк, или в Майами есть пара верных людей, или в Антверпен через посредника. Вариантов масса. Капо подбирает покупателя, цену согласовывает, сделка проходит в Лос-Анджелесе, все чисто. Деньги — вам наличными. Но мне придётся слетать в Вегас, все обкашлять.

Ага, хочет выслужиться перед семьей.

— Хорошо — я кивнул. — В офисе сходишь в фотолабораторию, снимешь драгоценности. Пленку повезешь в Вегас, там проявишь.

— Понял.

Я расплатился, оставил хорошие чаевые — Молли ещё раз улыбнулась мне и сказала: «Хорошего полёта, сэр». Я пожелал ей хорошего вечера, посмотрел в окно.

Облака над Новым Орлеаном расступились — не полностью, а как-то лениво. И через эту прореху на летное поле упало солнце. Прямое, белое, какое бывает только после холодов. Оно скользнуло по мокрому бетону, по фюзеляжам припаркованных самолетов…

Я смотрел в окно и думал: что за город? Утром — снегопад и пули в спину. Днём — новость про Фишера. И на прощание — солнце, как извинение.